08 апреля 2004

ПОЛИТИКА: история, технология, экзистенция





От автора


 

 

Моему замечательному земляку и настоящему мужчине Зие Бажаеву посвящается



Просматривая свои политологические работы годичной, двухгодичной и гораздо большей давности, я к своему удивлению обнаружил, что многие изложенные в них мысли, идеи, концепты, как ни странно, до сих пор не устарели.

В частности, когда около десяти лет назад я писал книгу “Невостребованные идеи”, мне представлялось, что те полузабытые и совсем забытые мысли выдающихся либеральных политологов, о которых шла речь в книге, очень скоро станут общими местами, тривиальностями, основой типичных политических технологий современной власти. Но время идет (идет, к сожалению, с невероятной скоростью), а эти идеи так и остаются невостребованными, не нужными ни обществу, ни власти.

По-прежнему забыты слова одного из основоположников фундаментальной политологии – Бориса Чичерина – о том, что уровень свободы не может быть выше уровня благосостояния. И постсоветские государства с трагическим упорством продолжают пытаться построить свободные и открытые общества на социальном пространстве, где профессор получает в месяц 30-40 долларов, а учитель – двадцатку.

Такой же невостребованной осталась мысль политолога мирового уровня Петра Струве о том, что уровень свободы не может быть выше уровня культуры. И мы опять же с упорством требуем свобод для людей, которые один раз в году держат в руках книгу, да и то детективную или кулинарную.

Ненужными оказались и критерии, по которым политического лидера можно отличить от политического вожака, харизматичность – от номенклатурщины, политическое хамство – от политической воли.

И уж совсем не дошли до адресата многие, уже лично мои, советы конкретным украинским политикам: о том, что недеяние в политике зачастую более эффективно, чем бессистемные, непродуманные действия; что умение терпеть является более высшим достоинством политика, чем умение наказывать; что власть не берут и не дают, а создают; что политика – это не искусство возможного, а наука оптимального, и т. д.

Исходя из всего сказанного я и решил собрать и переиздать те свои работы, которые не только не утратили своей актуальности, но и в некоторых случаях сегодня оказались более актуальными, чем вчера.

Kогда-то О. Генри сказал замечательную фразу: “Самым прибыльным бизнесом в Америке является экспорт свинины. Прибыльнее разве что только политика”. У нас в Украине, безусловно, политика превратилась в самый доходный, рентабельный вид бизнеса. Но это не значит, что в политике действуют только закономерности и правила бизнеса, но уже не действуют закономерности и правила собственно политической жизни.

В бизнесе и политике много общего. Но есть и принципиально различные вещи. Опытный ветеринар может, конечно, помочь человеку с расстройством желудка, но не в состоянии излечить его от неврозов. Подобным образом бизнесмены от политики могут, конечно, используя знания технологий купли-продажи, обеспечить тот или иной результат голосования или то или иное поведение парламента. Но вряд ли они способны к тонким собственно политическим технологиям, без которых не мыслимы эффективное и успешное построение гражданского общества и функционирование государства. Поэтому, несмотря на стремительную коммерциализацию нашей политики, мне все же кажется, что и фундаментальные политологические идеи, и маленькие открытия, касающиеся современной политической жизни, когда-нибудь могут все же пригодиться нашим политическим персонажам.

Хочу также добавить, что я не разделяю взглядов некоторых моих коллег-политологов, которые относят себя к правому или левому идеологическому спектру. Мне кажется, политолог должен всегда стараться выходить из двухмерного идеологического пространства в многогранный и полифоничный космос политического менеджмента.

В одном превосходном немецком фильме мне запомнились такие слова: «Верных идей, как бы они ни назывались – «правыми» или «левыми», не бывает, если им заставляют служить людей».

Люди действительно не должны отдавать свою жизнь ни строительству социализма, ни развитию капитализма. Люди должны служить только самим себе, своим страстям, эмоциям, украшению и насыщению своей быстротечной жизни. Те или иные политические идеи, какими бы красивыми они ни казались, хороши лишь до тех пор, пока они служат лишь инструментом для человеческих страстей, но не тогда, когда человеческие страсти пытаются подчинить этим политическим идеям.

И самое последнее: не верьте политикам, которые говорят, что они держат на своих плечах общество, государство или нацию. По одной из древнегреческих легенд Антей, устав держать на своих плечах Землю, взял и бросил её. Но с Землей ничего не случилось. Абсолютно ничего!


Автор выражает искреннюю признательность своим друзьям, коллегам, сотрудникам, которые интеллектуально, морально, эстетически помогли в работе над этой книгой: Юрию Пахомову, Мусе Бажаеву, Анатолию Пойченко, Николаю Ильчуку, Ласло Kемени, Наталье Сидоровой, Kатюше Пойченко, Руслану Фирсову.

 

 


Часть первая. ИСТОРИЯ


 

· Предисловие

· Борис Чичерин – предтеча российской политологии

· Петр Струве – защитник права и прав

· Михаил Туган-Барановский: победитель или жертва?

· Сергей Булгаков: политологические парадоксы

· Михаил Грушевский – президент и ученый

 

 

Предисловие
Невостребованные идеи
Наше общество мучительно пытается преодолеть пропасть, отделяющую кризисное настоящее от желаемого будущего. Но пропасть не только впереди, а и позади нас. Это – колоссальный разрыв преемственности в развитии духовной культуры, целого ряда наук. Особенно не повезло в этом плане политической науке. В конце XIX – начале XX века в России и Украине творила плеяда незаурядных политических мыслителей, чьи идеи легли затем в основу многих ведущих политологических школ Запада и почти полностью замалчивались либо вульгарно дискредитировались на родине. Даже сейчас положение мало изменилось. Осознав, наконец, что не может быть эффективной политики без высокоразвитого ее научного основания – политологии, мы зачастую стремимся с такой же готовностью «заглядывать в рот» зарубежным политологам, с какой ранее их поносили, начисто забыв о том, что отечественная политическая мысль в свое время задавала тон всему научному миру.

Эта часть книги – своего рода «воспоминание о будущем», попытка реконструировать невостребованные, к сожалению, идеи наиболее крупных российских и украинских либеральных политических мыслителей, идеи, которые, думается, крайне необходимы в наших сегодняшних политических исканиях и сомнениях.


Борис Чичерин – предтеча российской политологии
Поэт в России, как сказано, «больше, чем поэт», зато ученый в России часто меньше, чем ученый. Поэт, как правило, – владыка умов, а ученому иногда приходится угождать владыкам, чтобы спасти саму науку. Наконец, российские поэты порой брали на себя миссию обличителей ученых, но ученые почти никогда не обличали поэтов.

В подтверждение можно привести следующую эпиграмму:

Палач свободы по призванью,
Палач науки по уму,
Прилгавший к ясному преданью
Теоретическую тьму,
Как ты ни гордо лицемерен,
А все же знай, Видок Тетерин,
Что ты в глазах честных людей
Доносописец и злодей,
Холоп и шут самодержавья,
Достойный тяжкого бесславья
Иль смерти немца Коцебу...
Итак – свершай свою судьбу.

В этой эпиграмме российский поэт Федор Иванович Тютчев дал едкую и гневную, но совершенно несправедливую оценку российскому ученому и политику Борису Николаевичу Чичерину.

Эпиграмма Тютчева, лишний раз показавшая, что и талант бывает слеп, вряд ли сильно уязвила Чичерина. Слишком много он испытал куда более сильных потрясений и трагедий. Хотя горечи он не мог не почувствовать и не мог в очередной раз не подивиться, насколько мало его понимают в любимой стране и плебеи, и вельможи, и просвещенные люди. Действительно, его фундаментальные труды по истории и теории политики канули в общественную и научную среду как в воду – никем не замеченные. Досадуя, что российское общество «пробавляется журнальными статьями», а серьезных научных трудов никто не читает, Чичерин вместе с тем надеялся, что на его родине когда-нибудь «снова пробудятся серьезные умственные и политические интересы»1.

Будем и мы надеяться, что это время уже наступает, что народ наш и его парламентарии все более тяготеют к серьезным политическим знаниям. А если это так, то наступает и время возвращения во всей полноте глубоких и ярких научных работ Чичерина, которые с полным основанием можно отнести к золотому фонду отечественной профессиональной политологии.

Б. Н. Чичерин (1828-1904) родился в семье блестяще образованного дворянина – Николая Васильевича Чичерина, игравшего заметную роль в хозяйственной жизни державы. Братья его достигли успехов на дипломатическом и политическом поприще. Сам же он всю жизнь пытался примирить, запрячь в одну упряжку два, считавшиеся непримиримыми, свои божества – науку и политику.

Науку он боготворил саму по себе, в силу внутренних, имманентных ей достоинств, к которым он относил прежде всего «самостоятельность начал, независимость от каких бы то ни было мистических представлений, строгость методы, ясность мысли, точность выражений»2. Политику же он ценил как прежде всего способ достижения (если, конечно, политика верна и научна) свободы личности. А то, как относился он к свободе, можно понять из следующего высказывания, явившегося своего рода его духовным заветом: «Есть и другое (кроме науки.– Д. В.) начало, столь же возвышенное и благородное, которому человек может посвятить свою жизнь и отдать свою душу; это начало есть свобода, составляющая самую сущность духовного его естества, сокровище драгоценное, особенно в самом заветном его святилище – в глубине совести, которая является высшим судьей и решителем всех нравственных вопросов. И от нее не откажется тот, кто полюбил ее не страстью юноши, который ищет в ней упоение необузданного разгула, а глубокою привязанностью зрелого мужа, который видит в ней оплот нравственного достоинства и необходимое условие истинно человеческого существования»3.

Хотелось бы обратить внимание читателей не только на содержание этого высказывания, но и на форму изложения мысли. Она отличается от доминирующей сегодня научной, а тем более околонаучной стилистики примерно так же, как музыка Баха от нынешнего «попса». Воистину, у Чичерина немного было шансов быть по достоинству оцененным своим временем – слишком мало он считался с расхожими мнениями, слишком он не терпел, по его собственному выражению, «популярничания» и «заигрывания с демосом», слишком был откровенен в изложении своих взглядов, часто не совпадающих со сложившейся интеллектуальной конъюнктурой.


Наука политики
Чичерин был одним из первых российских мыслителей, который попытался взглянуть на политику не как на искусство, т. е. сферу, где господствуют интуиция, вдохновение, лицедейство и неожиданность, не как на ремесло, где правят практический разум, жизненный опыт и здравый смысл, а именно как на науку. При этом его постоянное подчеркивание важности в политике фундаментальной теории, философских отвлеченных начал могло бы вызвать иронию – как потуги «книжного червя» вторгнуться в область живых общественных страстей, – если бы он сам не был блестящим политиком-практиком.

За спиной Бориса Николаевича – 20 лет напряженной и плодотворной земской работы, опыт председателя Московской думы, но выше этого опыта он все же ставил умение философствовать, мыслить теоретически. Наступал XX век с его культом реализма, эмпиризма, прагматизма, а он по-прежнему писал, что увлечение практическими соображениями в политике хуже мудрствования, философствования, оторванного от жизни.

Философской модой в политике становился материализм, уверенный в собственной непогрешимости и умеющий «припечатать» оппонента непарламентским выражением, якобы свидетельствовавшим о его близости к реалиям жизни. А Борис Николаевич вдруг изрекал такую тираду: «Если идеализм, витая в облаках, предавался иногда фантазиям и действовал разрушительно на практику, то в нем самом заключалась и возможность поправки: под влиянием критики односторонние определения заменяются более полными и всесторонними. Реализм же, лишенный идеальных, т. е. разумных начал, остается бессильным против самых нелепых теорий»4.

Кстати говоря, он совершенно не разделял существовавшую тогда точку зрения о том, что коренным недостатком социализма является его надуманность, базирование на неких иллюзорных основаниях. Напротив, он видел порочность некоторых форм социализма именно в слишком жесткой их привязке к рутинной, грубо утилитарной практике жизни народа, в их опоре на не всегда разумные потребности широких масс, в их направленности, среди прочего, и на то, чтобы подавить всякую самостоятельность отдельного лица и не дать никому возвыситься над общим уровнем.

Если суммировать вышеприведенные высказывания ученого, то они в принципе сводятся к положению, которое часто повторялось в нашей истории, но почти никогда не выполнялось: нет ничего практичнее хорошей теории. У Чичерина данная мысль звучала следующим образом: даже плохая теория для политики в конечном счете результативнее, чем бездумное следование практическим обстоятельствам. Только наука, «сознательная теория» может «дать ключ к систематическому устройству государственного организма», в то время как «чисто практический ход может привести к этому разве в продолжение многих веков»5.

Правда, Чичерин провидчески предупреждал представителей политической науки и политиков-практиков: «Наука тогда только идет твердым шагом и выверенным путем, когда она не начинает всякий раз сызнова, а примыкает к работам предшествующих поколений, исправляя недостатки, устраняя то, что оказалось ложным, восполняя проблемы, но сохраняя здоровое зерно, которое выдержало проверку логики и опыта»6.

Сегодня, когда мы с трудом и с неизбежными издержками восстанавливаем многие ветви отечественной политологии, подрубленные едва ли не от самого основания, эти слова читать особенно досадно.

Переходя к последовательному изложению политологических взглядов Чичерина, заметим, что многим они наверняка покажутся небезупречными. Однако, на наш взгляд, к ним правомерно применить слова Бориса Николаевича о том, что даже недостатки теории могут нести печать величия, если эта теория сформулирована великим человеком.


Государство
В свете бесконечных споров наших парламентариев о роли, функциях, обязанностях и компетенции государства чрезвычайно любопытными и насущными представляются размышления Б. Н. Чичерина об этом важнейшем субъекте политики.

Будучи по натуре человеком мягким, Борис Николаевич тем не менее был принципиальным противником концепции государства-филантропа. Невзирая на нападки оппонентов-радикалов, он последовательно отстаивал мысль о том, что государство не должно кормить, одевать, обогащать каким-либо образом своего гражданина, чтобы не воспитать у него комплекс нахлебника и не убить в нем инициативность. Все это человек должен желать сам и уметь сделать сам. Государство же лишь обязано защищать всеми доступными средствами честно заработанную собственность гражданина и самую его жизнь как главный вид собственности.

Итак, первая задача государства – это защита гражданина. Но есть и другая, более значимая государственная цель – созидание гражданина, достойного защиты, иначе эта защита теряет смысл.

Чичерин, которого ученые и поэты, социалисты и либералы обвиняли в бесчеловечности и государствопоклонстве, писал: «Разум указывает на общую цель государства так же, как он указывает и на все цели, определяемые общими, безусловными идеями. Эта цель есть гармония развития человека»7. Предваряя вопрос о том, как же и с помощью чего государство будет достигать этой цели, он тут же добавлял, что у него есть такое мощное средство, как воспитание гражданина посредством свободы и правды.

Веря в такие способности и возможности государства по отношению к личности и соответственно призывая политическую науку исследовать природу человека, его свойства и назначение, чтобы быть полезной государственной власти, Чичерин верил и в возможности последней в плане формирования народа. Споря с демократами, он пытался опровергнуть мнение о том, что государственная власть создается народом. Напротив, утверждал он, она сама создает из толпы народ, не только формируя, но и объединяя отдельных разрозненных людей в одно целое. При этом государственная власть, по его мнению, всегда остается средством, а народ – целью.

Тогда же Чичерин пришел к выводу, который подтверждается ныне на наших глазах: «Государство разрушающееся и государство возникающее держатся на одних началах; не имея достаточно крепости в собственной организации, они всю деятельность слагают на отдельные лица, сословия и общины»8. Правда, мы до сих пор не можем определить, разрушается ли, заново ли возникает наше государство, или с ним одновременно происходят оба этих процесса. Но в данном случае нас больше интересует вывод Чичерина о том, что и тот и другой процессы не могут затягиваться до бесконечности.

Всему есть свой конец: государство, которое зиждется на воле и компетенции отдельных лиц и локальных социальных групп, либо гибнет, либо все же создает стройную и целостную систему учреждений мощной исполнительной власти, пронизывающих все политическое пространство общества и способных заинтересовать все его элементы в исполнении воли государства. Третьего не дано.

Говоря о целях, задачах и сверхзадачах государства, ученый предупреждал, что они могут выполняться лишь при определенных условиях.

Во-первых, государству, правительственным органам не должны мешать слои, стремящиеся к насилию и анархии. Во-вторых, государство, проводящие реформы, не должны подстегивать нетерпеливые радикалы, требующие всего и сразу. Тем более если это касается государства, только-только встающего на ноги.

Поэтому столько обвинительной горечи содержалось в следующей оценке Чичериным тогдашнего положения державы Российской: «Долго сдавленное общество, выпущенное на свежий воздух, шаталось, как человек, вышедший из многолетней тюрьмы и впервые увидевший свет Божий. Бродячие элементы всплывали наверх и увлекали умы, в особенности молодежи. В то время уже издавались прокламации, взывавшие к истреблению всех высших слоев общества. Чернышевский держал в своих руках все нити этого движения, организуя и поджигая своих единомышленников. Последовавшие затем великие реформы могли удовлетворить и привязать к правительству разумных людей, но социал-демократам, мечтавшим о разрушении всего общественного строя, они казались ничтожеством»9.

Как ни странно, Чичерин не придавал большого значения проблеме разделения властей в государственном устройстве, т. е. той проблеме, которую сегодня многие считают ключевой. Он весьма пренебрежительно замечал: «Разделение властей по отраслям – на законодательную, исполнительную и судебную – составляет вопрос второстепенный, хотя и оно имеет свое значение. Верховная власть может быть неразделенная или раздельная, простая или сложная. Первая форма, в свою очередь, подразделяется на монархию, аристократию и демократию, смотря по тому, кому присваивается власть»10. Кстати говоря, монархию и демократию .он четко отделял от деспотии и охлократии, называя последние не формой и образом государственного правления, а болезнью государства, его неорганическим состоянием.

Касаясь вопроса о том, какая форма государственного устройства лучше, Чичерин полагал, что хороша любая, которая вытекает из всей истории и особенностей народа и, следовательно, лучше служит личности и обществу в целом.

Главное же, от чего зависят, по его мнению, устойчивость и прочность государства, – это от наличия в его теле определенных элементов. «Природа государства, как и всякого органического тела, – писал он, – заключает в себе элементы двоякого рода: постоянные и изменяющиеся. Без первых оно теряет свою личность, без вторых оно не может совершенствоваться. Первому соответствуют наследственные правители, второму – выборные; первому – недвижимая и неотчуждаемая собственность, второму – движимая и отчуждаемая»11.

Рассуждая о первом элементе, Чичерин не лукавил ни перед читателями, ни перед собой. Понимая, насколько его взгляды будут непопулярны в научной среде, он тем не менее с максимальной определенностью и честностью утверждал: «Просвещенный абсолютизм, дающий гражданам все нужные гарантии в частной жизни, содействует развитию народного блага гораздо более, нежели республики, раздираемые партиями»12.

Что касается другого элемента, то он заслуживает особого разговора, ибо тема народного представительства была, пожалуй, главной в теории и практике ученого.


Народное представительство
Чичерин однозначно считал, что народное представительство, выборность политического управления суть залог политической свободы. Самые теплые и вдохновенные слова в его политологических работах принадлежат именно представительским учреждениям, особенно земству. Сколько чувства, например, заключалось в следующей его тираде: «Едва ли в России найдется другая среда, которая бы до такой степени приходилась чувствам и потребностям порядочного человека. Это не собрание чиновников, всегда имеющих в виду, что думает и скажет начальство; это не съезд дельцов, заботящихся единственно о частных своих интересах; это не ученое сословие... это и не городское общество, где нередко выставляются вперед весьма необразованные элементы; наконец, это и не дворянское собрание, которое и по составу, и по способу производства дел представляет собой какую-то бестолковую сумятицу. Земство есть цвет дворянства, поставленный в самые благоприятные условия для правильного обсуждения общественных вопросов; это – собрание независимых людей, близко знающих дело и совещающихся о тех жертвах, которые они готовы принести для общей пользы»13.

В этих, казалось бы, продиктованных лишь эмоциями словах при внимательном прочтении обнаруживается целая концепция политического представительства. Из нее следует, что земцем (депутатом) может быть человек следующих качеств: дворянин; независимый от обстоятельств; компетентный; бескорыстный; поставленный в благоприятные условия для общественной работы.

На первый взгляд, есть все основания обвинить Чичерина в элитаризме, политическом аристократизме, но прежде познакомимся с логикой его рассуждений. А логика такова: в политике должны участвовать не те, кто желает, а те, кто может; не все граждане, а лишь наиболее способные и умелые. Исходя из этого он решительно отвергает идею тотального участия в территориальном и государственном управлении всех слоев населения.

«Но все ли граждане без различия должны быть призваны к представительству и достигается ли государственная цель возможно большим положительным влиянием массы?» – неоднократно делился сомнениями Чичерин и добавлял: «Вот вопросы, от решения которых зависит доброкачественность государственного устройства. Если цель государства состоит в гармоническом развитии человечности в народе, а первое условие для этого – свобода и безопасность (разумеем под именем последней правомерное принуждение, охраняющее свободу), – то представлять народ могут только те, которые, обладая наибольшей свободой, всего более ею дорожат, а вместе с тем имеют наиболее интереса в твердости общественного порядка, собственники»14.

К таким людям он и относил дворян – не в силу, конечно, их «голубой крови» или врожденных политических способностей, а потому что именно этот социальный слой обладал определенной образованностью и воспитанием. Но главное заключалось, по его мнению, в том, что дворяне были собственниками.

Вопреки бесчисленным своим оппонентам он считал именно собственность стержнем и «истинной связью политического тела». Поэтому-то, полагал Чичерин, политические права граждан должны быть соразмерны с их состоянием, и значительное имущество составляет первое условие, необходимое для представителя.


Плюсы и минусы местного самоуправления
Одним из характернейших методологических приемов политологии Чичерина было тщательное взвешивание всех «за» и «против» того или иного политического действия или решения. Выступая горячим защитником местного самоуправления, он тем не менее весьма подробно выявлял и описывал не только преимущества, но и недостатки, возможные пагубные последствия введения местного самоуправления.

К сожалению, эта метода замечательного земца была напрочь забыта. В результате многие политические и экономические неудачи последних лет связаны именно с некритическим восприятием, фетишизацией местного народовластия, с тем, что в нем первоначально виделись лишь одни достоинства и никак не предполагались издержки – тем более значительные, чем меньше соответствовали формы народовластия региональным особенностям, традициям, культуре, местному менталитету.

Поскольку эти проблемы являются для нашего общества и сегодня одними из наиболее «горячих», изложим аргументацию Чичерина в более развернутом виде.

ЗА местного самоуправления:

  1. Местные нужды ближе местным жителям, и они лучше знают свои дела.
  2. Самоуправление развивает в гражданах самостоятельность, энергию, предприимчивость. Люди привыкают полагаться на себя.
  3. В провинции развивается местная общественная жизнь, делающая ее привлекательной для проживания.
  4. Самоуправление связывает администрацию с народом. Между ними преодолевается отчуждение.
  5. Самоуправление дает гражданам знакомство с общественными делами, они осознают, что можно, а чего нельзя требовать от правительства. В них воспитывается политический реализм.
  6. Самоуправление создает своего рода банк способных граждан, из которых государство может черпать резервы, взращивать политических лидеров, знающих жизнь провинции, рядовых избирателей.

ПРОТИВ местного самоуправления:

  1. Оно воспитывает зачастую местный эгоизм, сосредоточенность лишь на местных и частных интересах.
  2. В провинции, как правило, не хватает квалифицированных и специально подготовленных сил для компетентного управления, так как наиболее способные кадры выезжают в центр. Поэтому управление малокомпетентно, рутинно, чванливо, нацелено не на перспективные, а на сиюминутные интересы.
  3. Личные отношения в провинции подминают под себя общественные, процветают кумовство, родство, землячество, интриги, делячество.
  4. Интересы местного меньшинства подавляются большинством, что является слабой стороной всякого свободного правления, где нет высшей, сдерживающей и усмиряющей власти15.

Из последней фразы явствует, что Чичерин не противопоставлял, как это принято в настоящее время, местное самоуправление достаточно сильной и мощной центральной власти. Более того, он считал, что именно в условиях компетентной и эффективной центральной власти и может процветать местное самоуправление. Поскольку Чичерин четко различал функции государственные и местные, государственную власть и власть муниципальную, земскую как взаимодополняющие, а не взаимоисключающие политические механизмы, то он искал лучшие формы их взаимодействия, а не конфронтации.

Кстати сказать, Чичерин неоднократно убеждался, к чему может привести чрезмерное расширение местной власти при ее недостаточной компетенции и чрезмерных амбициях.

Будучи председателем Московской думы, он однажды договорился с иностранными предпринимателями построить на очень выгодных условиях очистные сооружения в Москве. Однако депутаты проявили свой местный патриотизм (по его выражению, «деспотизм толпы») и единодушно отклонили проект под предлогом опасности «попасть в руки иностранных эксплуататоров». Напомним, что было это не сегодня, а в 1892 году.

Чичерин был далек от того, чтобы чрезмерно полагаться на «общую волю», которую многие отождествляли именно с местным самоуправлением: «Если мы общей волей будем считать не то, что требуется разумом, а то, чего хочет масса, мы придем к ложному смешению общей воли с волей всех, или же вместе с Руссо мы должны будем прибегнуть к совершенно несостоятельным способам для извлечения общей воли из бесконечного разнообразия частных мнений. Воля толпы редко совпадает с требованием разума»16.

Кроме того, Чичерин с большим пиететом относился к центральной власти, видя ее несомненную пользу и необходимость именно для местного народовластия, хотя так же, как и в отношении местного самоуправления, тщательно определял не только ее достоинства, но и основные недостатки.

ЗА политической централизации:

  1. Централизация придает единство и силу правительственной власти. Большие средства, быстрота действий, целенаправленность решений прямо зависят от степени централизации.
  2. Центральная власть возвышается над местными интересами и отношениями и поэтому может быть здесь беспристрастным судьей, охранять интересы меньшинства от несправедливого большинства, интересы будущих поколений от сиюминутных.
  3. У центральной власти более высокая компетентность.
  4. Она располагает большими средствами и может помочь отстающим регионам.
  5. Центральная власть менее рутинна и более инициативна, чем местные власти, и подталкивает их к неординарным решениям.
  6. Она может сопрягать местные интересы с государственными.

ПРОТИВ политической централизации:

  1. Зачастую центральная власть плохо знает местные дела, видит их так, как докладывает «наверх» местная бюрократия, а посему может отдавать неверные распоряжения на места.
  2. Она не имеет достаточного интереса к местным делам, которые могут ей казаться мелкими. Не углубляясь в них, она строит всех под один ранжир, без учета специфики мест.
  3. Централизация ведет к медлительности в производстве дел.
  4. Непременным спутником централизации является формализм, бумаготворчество вместо реальных дел.
  5. Вся общественная жизнь сосредоточивается в столице, а места превращаются в провинцию, хиреют. «Выходит уродливое тело с непомерно развитою головою и атрофированными членами».
  6. Хуже всего, что централизация политического управления отучает граждан от самодеятельности, у них возникают автократические, патерналистские, иждивенческие качества. Местные власти становятся вялыми и безынициативными.

Когда же у Чичерина спрашивали, каким образом, в каких пропорциях должно происходить соединение местной и центральной власти, местного и верховного управления, он отвечал, что главным мерилом здесь является не некий выдуманный эталон, а общественная эффективность, соответствие местных и центральных политических учреждений сложившимся объективным условиям.

«Образ правления, – писал он, – вытекает из всего развития народной жизни, он определяется характером народа, его составом, положением, степенью образования»17.


Политические свободы
Парадоксально, что Чичерин, которого называли «палачом свободы», в действительности был последовательным ее поборником. Он считал, что именно политические свободы способствуют развитию промышленности и духовной жизни народа, и поэтому бороться против них – все равно что бороться против блага своего народа и силы государства. Он мечтал о том времени, когда политическая свобода станет «участницей государственной власти», поскольку «без политической свободы все низшие гарантии сами не ограждены от нарушения»18.

В то же время Чичерин был противником бездумного поклонения политическим свободам, их экзальтированной фетишизации. Поэтому-то и вырывались у него слова, поднимавшие на дыбы его многочисленных оппонентов: «Не скрою, что я люблю свободные учреждения, но я не считаю их приложимыми всегда и везде и предпочитаю честное самодержавие несостоятельному представительству. Политическая свобода тогда только благотворна, когда она воздвигается на прочных основах, когда народная жизнь выработала все данные, необходимые для ее существования. Иначе она вносит в общество только разлад»19. В определенных условиях, считал Чичерин, свободы могут быть и вредны, нежелаемы: «Внезапно водворившаяся свобода мысли и слова, при полном изменении всего быта, должна породить и шаткость понятий, и неумеренные требования, и легкомысленные увлечения»20.

Для того чтобы политические свободы не шли во вред народу, по мнению Чичерина, необходимо предпринять определенные меры. К этим мерам он прежде всего относил необходимость «отделить от политики бедность». Иначе говоря, государство либо должно сделать максимальное количество своих граждан состоятельными, создать мощный «средний класс», либо отлучить от определенных политических свобод беднейшую часть населения.

В последней постановке вопроса видится явная политическая дискриминация, но Борис Николаевич объяснял это тем, что бедность сосредоточена на простейших сиюминутных потребностях и посему не способна на стратегические политические решения.

Интересно отметить, что у Чичерина в принципе совпадают понятия «человек» и «гражданин». Оба они означают стремление и умение подняться над своими личными потребностями для общего блага. В этом плане для него эталоном гражданственности были англичане, и он с видимым удовольствием повторял пословицу: «Общий интерес Англии есть частный интерес каждого английского гражданина». А таковое возможно лишь там, где принижающая помыслы и стремления человека-гражданина бедность в массе своей преодолена. Любопытно, что такую же точку зрения высказывал и такой не похожий на Чичерина теоретик и политик, как князь П. Кропоткин, цитировавший:

Не говори мне о свободе:
Бедняк останется рабом.

Другой гарантией разумного и эффективного использования свобод Чичерин считал компетентность. От политики должна быть отделена не только бедность, но и глупость. Впрочем, эта его мысль не требует развернутых комментариев.


Политика и национальный характер
Всех крупных российских мыслителей отличало то, что они никогда не льстили своему народу. Высшей доблестью российского интеллигента было умение сказать всю правду не только верхам, но и низам, что зачастую значительно труднее. Сергей Булгаков, например, прямо говорил о лени и праздности как национальной черте славянства – при всей неисчерпаемой любви к нему.

Никогда не заискивал перед своим народом и Чичерин. Вот характерное его замечание:

«Я полюбил русского мужика, хотя весьма далек от того, чтобы видеть в нем идеал совершенства. Подобные мечты могут питать лишь те, которые никогда к нему не прикасались близко»21.

Перечислив далее ряд позитивных черт, свойственных, по его мнению, российскому простонародью, он с предельной откровенностью дает и такой портрет крестьянства:

«Сколько взаимной зависти и злобы, сколько неуживчивости и ссор ведут к постоянным разделам, какое неуважение к родителям, недоверие к разумному слову при бессмысленном доверии ко всякому проходимцу: рядом со смышленостью часто непонимание самых явных своих интересов, рядом со строгим соблюдением внешних обрядов – полное незнание и непонимание самых элементарных истин религии, при наружном добродушии – дикая грубость, которая делает не только мужика, но и бабу в минуты увлечения готовыми на всякие зверства. За них никак нельзя поручиться, что они величайшим своим благодетелям в порыве исступления не свернут головы»22.

Думается, такая искренность происходит не от позиции стороннего наблюдателя народа, а именно потому, что автор чувствовал себя его частицей, что ему и давало моральное право для максимальной резкости и откровенности.

Кроме того, вскрывая негативные черты национального характера, ученый, как правило, объяснял объективные причины их происхождения. Утверждая, в частности, что национальной российской чертой является неумение обращаться с деньгами, он поясняет: это произошло оттого, что россиянам слишком редко приходится держать значительные деньги в руках. (Добавим от себя: если эта причина верна, то названную черту, по-видимому, не преодолеть никогда.)

Выявление негативных характеристик национального характера не носило ни у Чичерина, ни у его единомышленников самодовлеющей, какой-то мазохистской направленности. Это было лишь научное фиксирование фактора, существенно влияющего на политику. И без учета во всем объеме данного фактора никакая эффективная политика невозможна.

Поэтому-то Чичерин учил начинать разработку любых политических стратегий, планов и решений именно с изучения человека – не выдуманного, не иллюзорного, а реального, такого, каков он есть. Разрабатывают общественные стратегии политики, но воплощают их в жизнь простые люди, со своими не только достоинствами, но и недостатками.

Обладая редкостным в политике даром заглядывать в далекое будущее своей державы (кстати, предсказывать политическое будущее чужих стран куда проще!), Чичерин более всего опасался прихода к власти политиков, которые начнут строить государство, опираясь на свои представления об идеальном гражданине, а не на глубокое знание природы реального массового обывателя.

Соответственно, первостепенной задачей политической науки ученый видел постоянный анализ гражданских, культурных, социально-психологических кондиций, особенностей духовного склада своего народа, дабы избежать навязывания ему чуждых, преждевременных, неприемлемых целей.

На этом, очевидно, стоит закончить краткое изложение взглядов одного из основоположников российской политологии, поскольку именно эти слова должны являться вечным напоминанием политикам всех рангов.


1 Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина: Земство и Московская дума. Москва, 1934. С. 19.
2 Чичерин Б. Вопросы философии. Москва, 1904. С. 38.
3 Там же. С. 348-349.
4 Чичерин Б. Философия права. Москва, 1900. С. 2-3.
5 Чичерин Б. Областные учреждения России в XVII веке. Москва, 1856. С. 589.
6 Чичерин Б. Философия права. С. 24.
7 Чичерин Б. Аксильон и круг // Сборник государственных знаний. Санкт-Петербург, 1877. Т. 3. С. 174.
8 Чичерин Б. Областные учреждения России... С. 49.
9 Там же. С. 93.
10 Чичерин Б. Аксильон и круг. С. 175.
11 Там же. С. 177.
12 Чичерин Б. О народном представительстве. Москва, 1899. С. 51.
13 Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. С. 20.
14 Чичерин Б. Аксильон и круг. С. 178.
15 Чичерин Б. Курс государственной науки. Москва, 1898. Ч. 3. С. 495-498.
16 Чичерин Б. Аксильон и круг. С. 174.
17 Чичерин Б. О народном представительстве. С. 23.
18 Там же. С. 49.
19 Там же. С. ХІХ.
20 Там же. С. XVIII.
21 Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. С. 60.
22 Там же.


Петр Струве – защитник права и прав
Российская интеллигенция не может жить без кумиров. Не был в этом плане исключением и конец XIX века. С надеждой и тревогой готовясь встретить новое столетие, значительная часть российской интеллигенции, особенно студенчество, устремляли свои взоры на тех, кто, по общему мнению, обладал даром предвосхищать будущее. Волей судеб в центре всеобщего внимания оказались три колоритные и совершенно не похожие друг на друга фигуры: могучий патриарх российской социалистической мысли Плеханов и два молодых университетских доцента – вдумчивый и академичный Туган-Барановский и изысканно-парадоксальный Петр Бернгардович Струве (1870-1944).

Жизненный и творческий путь последнего, в отличие от первых двух мыслителей, почти не освещен в нашей современной литературе. Мы знаем о нем лишь по нескольким критическим работам Ленина, по вышедшим из спецхранов заметкам Каменева, в которых его бывший кумир назывался «политическим недоноском», по «обличающим» статьям в энциклопедиях.

Но было время, когда российская интеллигенция знавала и другого Струве. Она знала его как автора «Открытого письма Николаю II» (1894 г.), где он защищал земские права и свободы, как участника Международного социалистического конгресса в Лондоне (1896 г.), составителя Манифеста РСДРП (1898 г.). Да и в более поздние годы фигура Струве – при всей ее противоречивости – не затерялась, не поблекла на фоне его маститых коллег и оппонентов. Автор сотен научных и публицистических работ, действительный член Российской Академии наук, профессор, доктор политической экономии и статистики, почетный доктор права Кембриджского университета был всегда на виду и на слуху и у друзей (среди которых, кстати говоря, были такие фигуры, как Брюсов, Вернадский, Марина Цветаева), и у недругов.

Последних же у Струве было всегда немало. К этому давали повод его сложный характер, особенности творчества, перипетии политической карьеры. Плеханов, например, невзлюбил молодого Струве за чрезмерную, как он полагал, самостоятельность в суждениях о марксизме. (Кстати, защищал Струве от гнева патриарха в то время не кто иной, как Ленин.) Коллонтай не нравились его нападки на «ортодоксов» – сторонников резких революционных общественных ломок – и тяга к либерализму. Великий знаток российской интеллигенции академик Д. Н. Овсянико-Куликовский, напротив, корил его за несамостоятельность философских взглядов, за эклектичность.

Встречались у современников и вовсе убийственные характеристики: «Теоретическое миросозерцание г. Струве всегда находится в процессе непрерывного линяния, так что нередко начало статьи и конец ее относятся уже к двум философским формациям... Струве всегда примиряет что-нибудь с чем-нибудь: марксизм – с мальтузианством и критической философией, социализм – с либерализмом, либерализм – с самодержавием, либерализм – с социализмом, либерализм – с революцией и, наконец, революцию – с монархией»1.

Путь Струве в теоретической политологии и политической практике действительно не мог не вызывать у одних недоумение, а у других – неприязнь или ненависть. Он оказывал теоретическую помощь земцам, а потом стал критиком их движения, он давал статьи в первые номера «Искры», а затем пошел на конфронтацию с ней, вначале он превозносил, а затем бичевал социалистическое течение. Политические партии он менял, как светский повеса перчатки: и финская партия «активного сопротивления», и польская социал-демократия, и партия кадетов в определенные периоды считали его своим теоретиком.

Судьба оказалась неблагосклонной к Петру Струве – его долгая бурная жизнь так наложилась на изломы эпохи, что сама оказалась изломанной, растерзанной на клочки, которые собрать сегодня трудно, а то и невозможно.

Проживи Струве меньше, например, Добролюбова, он, будучи молодым автором солидных экономических трудов, мог бы войти в историю как талантливый политэконом, проницательный критик утопических идей народничества.

Проживи Струве чуть дольше Добролюбова, его бы, участника Международного социалистического конгресса в Лондоне, автора Манифеста РСДРП, могли, возможно, причислить едва ли не к основоположникам российского марксизма и канонизировать в свое время в официальной науке.

Отпусти ему судьба срок, сравнимый с жизнью, скажем, Писарева, – остаться б ему в энциклопедиях блестящим и острым публицистом, автором сотен известных в свое время статей, редактором ведущих либеральных изданий.

Если бы его век закончился, как у его друга и оппонента Туган-Барановского, в возрасте расцвета – «акме», то и тогда у него был бы шанс попасть в учебники нашей истории в качестве многостороннего ученого, профессора-энциклопедиста.

Но Петр Струве прожил дольше. Значительно дольше. Его жизни достало и на участие в белогвардейском движении, и на активную политическую деятельность в эмиграции, что и определило идеологическую оценку его творчества в послереволюционный период. Все объяла, впитала в себя его беспокойная гражданская и научная жизнь, все смешала, завязала в тугой узел, рубить который бессмысленно, но распутывать должно.

Так кто же он был: политический «донжуан», из тщеславия совращавший партии, словно неопытных девиц, или политический «овод», видевший свою миссию в том, чтобы «жалить» – критиковать любые политические течения, отступавшие от его социального идеала? Думается, что последняя версия ближе к истине. В то время еще не была сформулирована политологическая концепция легитимности дивиантности, считающая, что такого рода «оводы»-одиночки просто необходимы политике. Может быть, стоит задним числом взглянуть на фигуру Струве и через ее призму.

Но как бы современники и потомки к нему ни относились, необходимо признать, что он весьма многое предугадал и понял в жизни нашего общества. Петр Струве предсказывал отчуждение народа от собственности и власти, попрание прав человека, догматизацию политических наук, возникновение «социалистического милитаризма» и «казарменного социализма», тотальный дефицит и многое другое.

Закономерен вопрос о том, что же позволяло Струве зачастую столь точно предсказывать судьбы своего народа. Да, он был блестяще образован, отменно умен. Но, думается, что ответ не в этом. Один из коллег Струве Сергей Булгаков говорил, что свой народ невозможно понять умом, но только любовью. Думается, что Петр Бернгардович Струве, человек с чужеродной фамилией и отчеством, скитавшийся по Северной, Южной и Западной Европе в течение всей своей жизни, не терял любви и уважения к своему отечеству, что и давало толчок его незаурядному интеллекту к верным прогнозам и предостережениям. К этому, конечно, надо добавить и прекрасное знание им предмета своих исследований – закономерностей политической жизни, и владение методологией научного творчества.


Стиль научного творчества Струве
И статьи, и внешность этого человека отличали подчеркнутая элегантность, изысканность. Впрочем, зачастую даже чрезмерная, заставляющая вспоминать любимую Лениным тургеневскую фразу: «Друг мой Аркадий, не говори красиво». В этой изысканности слога, мышления и внешности порой чувствуется привкус некоей салонной манерности, вычурности, но за ней – большой врожденный научный и литературный талант. Прекрасно владея слогом, остро чувствуя «болевые» общественные проблемы, он, судя по всему, почти не испытывал сопротивления материала при написании статей, создании научных трудов. Схватывая носящиеся в плотной духовной атмосфере рубежа столетий идеи, что называется, на лету, он уже в студенческом возрасте формулировал свои мысли глубже и емче, чем иной профессор. Написанный им в двадцать с небольшим лет труд «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России» получил в научных кругах определенную известность. А в тридцать с небольшим лет его имя уже упоминается в крупнейших энциклопедиях.

Легкость творчества и гладкость творческого пути, видимо, не стимулировали Струве к фундаментальной и кропотливой академической работе. Он явно избегал трудоемких крупных исследований, не в пример своим ближайшим коллегам Туган-Барановскому или Булгакову. Поэтому вехами его жизненного пути стали сравнительно небольшие по объему работы. Они фрагментарны, иногда противоречат друг другу, но в них, на наш взгляд, немало оригинальных постановок вопросов, особенно касающихся политологии.

Впрочем, чтобы понять некоторые мотивы и особенности его творчества, некоторые причины научных недостатков его работ, предоставим слово самому Струве. «Экономические интересы нынче занимают не только публику, но и писателей разных званий и сортов, т.е. разных талантов, званий и специальностей... Интересы публики не ждут, они в одно и то же время и заражают писателя, и являются для него вызовом. На них необходимо в той или другой форме реагировать, скорее, как можно скорее реагировать. Приходится спешить. Некоторые писатели, и из самых первых по дарованиям, не успевают овладеть предметом настолько, чтобы соблюсти приличия, т. е., говоря прямо, не обнаружить невежества»2.

Эта пространная цитата, возможно, поможет кое-что понять и в особенностях нынешней экономической и политической публицистики. Однако, сравнивая многих авторов той поры со многими современными, можно констатировать, что, подчиняясь общему требованию: «скорее, как можно скорее», первые, среди которых был и герой данного очерка, все же чаще успевали «овладеть предметом настолько, чтобы соблюсти приличия».

Среди различных научных жанров Струве выделял рецензирование. Это приводило к тому, что на его собственное творчество накладывали отпечаток многие из тех, кого он подвергал критике. Это и дало основание академику Д. Н. Овсянико-Куликовскому оценить этого ученого довольно-таки обидными словами: мол, Струве, последовательно переходя от одной немецкой доктрины к другой, был и остался вечным учеником.

Впрочем, сам Струве был иного мнения о том, сколько у ученого должно быть учителей и что лучше: быть патриотом одной избранной раз и навсегда научной школы или же не сковывать себя привязанностью ни к одной из них, а руководствоваться только научной целесообразностью. Поэтому, наверное, он с такой легкостью подхватывал идеи самых различных ученых – Штаммлера и Аксакова, Зомбарта и Шелгунова, Конрада Шмидта и Розанова.

Полемизируя по этому поводу с Михайловским, он высказался так: «Если за мой критический радикализм г. Михайловский и ортодоксальные марксисты считают справедливым лишить меня звания марксиста, то да будет их воля. Я не боюсь быть «диким» и брать то, что мне нужно, и у Канта, и у Фихте, и у Маркса, и у Брентано, и у Родбертуса, и у Бем-Баверка, и у Лассаля». И еще более энергично добавил: «Никогда ни к какой теории я ни в «мавры», ни в рабы или крепостные не поступал и поступать не был бы способен»3.

Подобная позиция не могла не вызывать осуждения. Приверженность школе, направлению, теории, учителю считалась тогда традиционной добродетелью и ценилась значительно выше, чем творческие способности: чувство корпоративности было выше собственного мнения. На это имелись свои глубокие причины. В частности: то или иное направление социальной мысли зачастую было одновременно и политической партией. Поэтому переход к другому учению означал, как правило, отход от своей политической организации.

Соответственно, «дикая» позиция Струве рассматривалась в лучшем случае как ветреность, европейский циничный индивидуализм, а в худшем – как готовность к перманентному предательству. Последний взгляд демонстрировал, например, Плеханов, который, борясь с ревизионистскими, «предательскими» наклонностями молодого Струве, все дальше отталкивал его от марксизма, поскольку тому казалось, что выдающийся оппонент борется с его правом на самостоятельный поиск истины. При всем уважении к интеллектуальной мощи Георгия Валентиновича надо отметить, что своей резкостью и нетерпимостью к любым поползновениям молодых ученых, интересовавшихся марксизмом, на самостоятельность суждений он порой совсем не способствовал вовлечению в коммунистическое движение наиболее талантливой части общества.

Осознавая свои способности, Струве отнюдь не полагался только на вдохновение и интуицию. Он еще в начале своей творческой деятельности детально разработал некое методическое кредо, с которым небесполезно ознакомиться и нынешним молодым людям, вступающим в большую науку.

В научном или политическом труде он более всего осуждал:

бессистемность;
небрежность;
отсутствие строгости изложения, соседство с научными соображениями непринципиальных замечаний, острот и т. д.;
«умственную беспечность» (термин Вл. Соловьева).

Более всего приветствовал:

оригинальность, самобытность мысли, идеи, найденные в практике, а не «вычитанные из книг», положения, отличающиеся «лица необщим выраженьем»;
продуманность выносимых на суд читателей положений;
серьезное отношение к «своим думам»;
собственную точку зрения (ему принадлежит оригинальная перефразировка слов Архимеда «Дайте мне точку опоры...»: «Дайте нам «точку зрения», и мы поймем действительность!»).


Кроме того Струве предупреждал, что использовать весь свой творческий потенциал и методологический арсенал ученый может при наличии трех прав.

Первое – право ученого на любую, не ограниченную идеологическими соображениями научную критику. «Право критики, – экспансивно замечает он, – само по себе есть одно из драгоценнейших прав живой мыслящей личности».

Второе
– это право на защиту от догматизма, который может рядиться в любые одежды – от «интересов народа» до «верности революционному делу». Причем более всего его страшит «злобствующий догматизм», не только опровергающий несогласно мыслящих, но и производящий над ними некий морально-психологический сыск.

Третье право – это право мыслителя на ошибку, на самокритику и пересмотр своих идей.


«Индивидуальная свобода» – главная категория политологии Струве
Свобода... Это слово было, пожалуй, наиболее употребляемым в цивилизованных странах XIX века. Россия в этом плане не составляла исключения. Однако к концу века это слово-клич стало как-то тускнеть. Сработал, как утверждали некоторые философы, элементарный, свойственный особенностям национального характера эффект чрезмерного «забалтывания» слова, приведший к своего рода «усталости термина». Эта особенность была свойственна не только трудовому люду, который в то время еще не имел тесного соприкосновения с такими достаточно отвлеченными понятиями, а и значительной части интеллигенции, которая, если немного перефразировать одного из российских политологов, либо падала перед словом «свобода» ниц, либо вставала перед ним на дыбы.

Неумение спокойно, без излишней аффектации, по-деловому относиться к любой фразеологии, неуемная страсть фетишизации тех или иных слов, превращение их сначала в святыни, а потом в ругательства – поистине злой рок для определенной части российского общественного сознания. Таких мытарств не избежало и «это сладкое слово – свобода». В этих условиях Струве проявил себя как заботливый врач, обложив свое любимое детище всеми мыслимыми философскими, психологическими, экономическими и политическими «компрессами».

Прежде всего Струве высказывал пожелание детализировать, углубить и найти границы применения известного определения, согласно которому свобода трактовалась как осознанная необходимость. Здесь он явно тяготел к позиции Ланге, отмечавшего, что между свободой как формой субъективного сознания и необходимостью как фактом объективного исследования так же маловероятно противоречие, как между цветом и звуком.

Кроме того, необходимость как глобальная характеристика бытия для Струве не была тотальной, которую нельзя ни превозмочь, ни избежать, а можно лишь осознать. В его картине материального мира были свои, если использовать сегодняшние аналогии, «свободные экономические зоны», которые оживляли общий пейзаж суровых общественных законов. Он так и пишет: «В области эмпирически реального мира сколько-нибудь цельное представление о будущем не может быть окрашено сплошь в цвет необходимости. Логически, конечно, все будущее так же предетерминировано, как прошлое... Но в предетерминированном будущем, в котором участвуют наши действия, есть всегда белое пятно, которое воля и свободная деятельность могут закрасить по своему усмотрению»4.

Волюнтаристски прозвучавшее у него «по своему усмотрению» не означало, что свобода, которую он называл условием, средством и целью культуры, зависит лишь от желания субъекта. «Хочешь быть свободным – будь им» – такого вывода Струве не делает. Из его концепции следует другой вывод: хочешь быть свободным – будь готов к напряжению всей своей совести, своей воли и ума своего. В этом плане он предвосхитил бердяевскую формулу «Свобода есть испытание силы» и в некотором смысле был если не глубже, то во всяком случае детальнее своего коллеги. Свобода у Струве скорее способ совершенствования личного сознания, а точнее, как сейчас пишут, «со-знания», т. е. такого в человеке, что стоит рядом или над рациональным знанием, что верифицирует, проверяет это знание на его совместимость с общечеловеческими ценностями, гуманизмом.

Свободный человек, по мнению Струве, – это тот, кто сам, «самочинно» (одно из его любимейших слов) определяет свои цели, делает нравственный выбор между добром и злом. Такой выбор, предупреждает он, – тяжелая борьба, театром которой является душа, борьба не со внешними силами, а борьба личности, раздвоившейся внутри себя на доброе и злое начала. А потому в свободе как сознательной творческой внутренней деятельности всегда много страданий, горечи и скорби, неразрывно связанных с борьбой.

Вот из-за этих-то страданий, полагал Струве, люди чураются личной свободы. (К похожему выводу спустя более чем полвека придут экзистенциалисты, в частности Э. Фромм в своей известной работе «Бегство от свободы».) Но именно эти страдания и тяготы борьбы с самим собой, со своими сомнениями и страхами есть не минус, а главный плюс индивидуальной свободы свободно творящего себя человека. Дело в том, что душа человека прочно хранит память о той борьбе, которая велась ею и в ней, и хорошо чувствует все глубокое отличие этой борьбы за нравственность, завершающейся свободным деянием, от того, что дается без всякой борьбы, само собой, в полном душевном мире.

С этих выводов, собственно, и начались разногласия Струве со многими его коллегами по юношеской революционной деятельности. Если они полагали, что возможность свободного социального творчества эффективнее всего реализуется коллективно, путем объединения усилий соратников по классу, партии, то Струве подчеркивал, что каждая личность должна определяться в этом сложном мире сама, и требовал подчинения этому условию всех форм общественной регуляции, включая политику.

«На понятии личности и ее самоопределения основывается вся нравственность и, стало быть, политика», – писал он и далее добавлял, не желая, очевидно, «уступать» коллективизму, но и надеясь смягчить обвинения в абсолютизации личностного фактора: «Личность не есть единственная реальность в общественном процессе, и потому неверен крайний и исключительный социологический номинализм, но самоопределяющаяся личность есть абсолютная моральная основа всякого общественного строения, и в этом смысле индивидуализм есть абсолютное морально-политическое начало»5.

С этой позиции Струве подходил соответственно и к оценке взглядов на сущность социализма, считая, что никакой подход к общественному устройству не может быть признаваем, если он несовместим с индивидуализмом. С этой точки зрения, настаивал он, и должен рассматриваться социализм, т. е. как этическая и политическая, культурная проблема.

Попытка сделать категорию индивидуальной свободы краеугольным камнем всей своей социально-философской и политологической конструкции была, пожалуй, одной из главных причин разрыва Струве с социалистическим движением. Примат индивидуальной свободы требовал, по его мнению, не только политических гарантий – прав человека, но и экономических – индивидуальной, частной (Струве отождествлял эти понятия) собственности. Кроме того, индивидуальная свобода, как он считал, не могла базироваться на механическом равенстве всех членов общества независимо от способностей, ответственности и старания той или иной личности, что проповедовали в то время большинство теоретиков социализма.


Отношение к социализму
Если внимательно читать работы П. Струве, можно убедиться, что он выступал даже не столько против самой идеи социализма, сколько против извращенных донельзя попыток ее трактовки и воплощения. Особенно бесила его идея тотальной «уравниловки»: «Социализм как обобществление хозяйства, как мыслимый метод наиболее рационального устроения хозяйственной жизни, и социализм как уравнительный идеал – не совместимы один с другим. Кто гонится за уравнительностью, тот теряет или губит хозяйственность, кто стремится к хозяйственности, тем самым должен отказаться от уравнительности»6.

В «Размышлениях о русской революции» Струве развивает и углубляет эту мысль. «В большевизме, – пишет он,– столкнулись две идеи, две стороны социализма, и это столкновение на опыте обнаружило невозможность социализма как он мыслился до сих пор, т. е. как целостного построения.

Социализм требует, во-первых, равенства людей (эгалитарный принцип). Социализм требует, во-вторых, организации народного хозяйства и, в частности, процесса производства.

Социализм требует и того, и другого, и одного – во имя другого. Но оба эти начала в своем полном осуществлении противоречат человеческой природе и оба они, что, быть может, еще несомненнее и еще важнее,– противоречат друг другу. На основе равенства вы не можете организовать производство. Эгалитарный социализм есть отрицание двух основных начал, на которых зиждется всякое развивающееся общество: идеи ответственности лица за свое поведение вообще и экономическое поведение в частности, и идеи расценки людей по их личной годности, в частности по их экономической годности. Хозяйственной санкцией и фундаментом этих двух начал всякого движущегося вперед общества является институт частной или личной собственности»7.

При этом Струве отнюдь не считал социализм вообще и такое его конкретное и специфическое течение, как большевизм, надуманной, нежизнеспособной общественно-политической конструкцией. Напротив, им как раз подчеркивались и объективность, и неизбежность существования определенное время именно самых химерных форм социализма в условиях России, где для этого сложились благоприятные условия,– как экономические, культурные, так и психологические, бытовые.

Прежде всего бытовой основой большевизма, по Струве, являлась комбинация двух могущественных массовых тенденций: стремления каждого отдельного трудящегося работать возможно меньше и получать возможно больше; стремления к коллективным действиям, которые не останавливаются ни перед какими средствами для осуществления первого и в то же время – для избавления индивида от пагубных последствий такого поведения. Эти два стремления, по мнению ученого, существовали и будут существовать всегда, как всегда существовала борьба определенной части общества за то, что Лафарг назвал «правом на лень». Раньше эти стремления подавлялись экономическими и политическими санкциями общества. Когда же вдруг возникла объективная возможность их реализовать, они и были реализованы с помощью тех идеологов социализма, которые в многочисленных брошюрах обещали рабочим сразу после революции четырехчасовой рабочий день и при этом сытость и благоденствие.

Наряду с этим в отличие от многих своих современников Струве не считал, что российская большевистская практика способна скомпрометировать и тем самым уничтожить саму идею социализма. Просто, полагал он, российский «опыт социализма был осуществлен в не пригодных для опытной проверки социалистических принципов условиях общественной среды, еще не созревшей для социализма»8. В будущем же, отмечал Струве в 20—30-е годы, у российского социализма следующий выбор: либо идти по пути милитаризации труда и превращения страны в казарму, либо в противовес своим собственным уравнительным принципам вернуться к экономическому поощрению и хозяйственной независимости субъектов производства.


Революция и реформы
Будучи по натуре реформатором, П. Струве выступал категорическим противником революции, особенно в специфических российских условиях. Революцию как социально-политический феномен он называл «самоубийственным актом» и много страниц посвятил как отвлеченным, так и конкретным размышлениям на этот счет.

При анализе любой революции Струве прежде всего пытался определить ее внешние и внутренние причины. В частности, внешней причиной октябрьской революции он считал явное и тайное вмешательство Германии, пытавшейся, по его мнению, таким образом расчленить Российское государство или по крайней мере ослабить его мощь.

При описании внутренних причин Струве был более изобретателен. К ним он относил российский изоляционизм, враждебное отношение к России западного общественного мнения, которое, как он полагал, было спровоцировано российской интеллигенцией тем, что она безрассудно чернила свою собственную страну. «Мы слишком безоглядно критиковали и порочили перед иностранцами свою страну,– писал он с горечью. – Мы более чем недостаточно бережно относились к ее достоинству, ее историческому прошлому»9.

Другой причиной Струве, по давней нашей традиции, называл действие «инородческого элемента». Хотя, возможно, искренняя боль ученого за историческую судьбу Родины в какой-то степени оправдывает в его устах банальность следующей мысли, к тому же подкрепленной некоторыми фактическими наблюдениями: «Падению России содействовали те инородческие элементы, которые якобы боролись за русскую революцию, но когда эта революция разрушила Россию, весьма быстро и развязно отвернулись от России, став самыми ярыми проповедниками или, если угодно, самыми усердными коммивояжерами германской идеи расчленения России, положенной в основу Брест-Литовского мира»10.

Мы понимаем, конечно, кого подразумевал Струве под эвфемизмом «инородческий элемент». Но надо сказать, что ученый в принципе не был антисемитом. Более того, в своих работах он разоблачал грязную игру, которую порой вело государство, разыгрывая «еврейскую карту». Струве предупреждал, что тоталитарному государству выгодны антиеврейские настроения, поскольку в крайнем случае, когда социальная напряженность достигнет предела, свои политические и экономические промахи оно может свалить на инородческие происки. Так что, называя вышеприведенную причину, он отдавал себе отчет в том, что его могут обвинить и в реакционности, и в дешевом популизме.

Следующей причиной Струве называл известную «гремучую политическую смесь», не раз взрывавшую то или иное государство. Это – «сочетание отвлеченных радикальных идей, на которых была воспитана интеллигенция, с анархическими, разрушительными и своекорыстными инстинктами народных масс»11, вызванными их незрелостью, культурной отсталостью страны вообще. К этому он добавлял демагогию революционных вождей и вожаков, отсутствие у многих из них нравственных принципов и табу.

Наконец, им назывался и основной, доминирующий фактор: «Несчастье России и главная причина катастрофического характера русской революции и состоит именно в том, что народ, население, общество не было в надлежащей постепенности привлекаемо к активному и ответственному участию в государственной жизни и государственной власти»12.

Называя причины революции, Струве – ученый и политик, обладающий конструктивным мышлением, – естественно, не мог не обозначить и те меры, которые позволяют удержать изменяющееся общество в рамках реформ. Такими основными мерами он считал:

искренность и последовательность власти в проведении политических реформ;

необходимость того, чтобы образованный класс понял, что после осуществления демократических шагов опасность политической свободе и социальному миру угрожает уже не от власти, а от тех элементов «общественности», которые во имя более радикальных преобразований желают продолжать революционную борьбу с официальной властью.

Чтобы прочно встать на путь последовательных реформ, необходимо также полнейшее осознание своего положения и неприукрашивание его, каким бы тяжким и унизительным оно ни оказалось. Но и этого мало, поскольку «отрицательного самопознания, смешанного из раздумья, покаяния и негодования, недостаточно, однако, для возрождения нации. Необходимы ясные положительные идеи и превращение этих идей в могучие творческие силы»13.

К таким идеям, способным превратиться в политическую творческую силу будущих реформ, Струве прежде всего относил национальную идею, придавая ей спасительную роль: «Единственное спасение для нас – в восстановлении государства через возрождение национального сознания. После того, как толпы людей метались в дикой погоне за своим личным благополучием и в этой погоне разрушили историческое достояние предков, нам ничего не остается как сплотиться во имя государственной и национальной идеи. Россию погубила безнациональная интеллигенция, единственный в мировой истории случай забвения национальной идеи мозгом нации»14.

Вкладывал же Струве в понятие национальной идеи не обособленность или чванливость нации, не угнетение ею других, а национальное достоинство, гордость и веру в будущее своей Родины.


Либерализм и демократизм
Быть либералом на Руси всегда было не модно, не престижно и даже стыдно. Этому обстоятельству самими либеральными деятелями давались самые различные, порой довольно-таки неожиданные объяснения.

Известный одесский представитель либерального движения – журналист Изгоев, тесно сотрудничавший со Струве в «Русской Мысли», высказывал, например, такое колоритное соображение. По его мнению, суть проблемы коренится в особенностях мистического отношения российской интеллигенции, особенно молодой, к... смерти. Поэтому-то она весьма холодно или полупрезрительно относится к тем, кто, ничем лично не рискуя, выступает за эволюционное преобразование общества, т. е. либералам, и восторженно к тем, кто ближе к смерти, чья работа опаснее не для общественного строя, с которым идет борьба, а для самой действующей личности, – т. е. к радикалам.

Отсюда следовало, что либералам, которые не стреляли в губернаторов, не шли на рискованные «эксы» для пополнения партийной кассы и в худшем случае уходили не на каторгу, а с профессорской кафедры, практически невозможно было владычествовать умами и сердцами российской общественности.

Другой автор замечал по данному поводу одно, как ему казалось, «в высшей степени характерное социально-психологическое явление»: «В то время как члены революционных организаций склонны к величайшему оптимизму, к вере в осуществление самых, казалось бы, несбыточных надежд, члены либеральных и конституционных нелегальных организаций всегда проникнуты скептическим и пессимистическим настроением к своей организации и неверием в свое собственное дело»15. Он объясняет это тем, что члены и тех, и других организаций кооптируются из различных общественных слоев и соответственно различно оценивают дели и блага личной и общественной жизни. Вывод напрашивается сам собой: мизантропичным, пессимистичным, меланхоличным, склонным к саморефлексии и комплексу вины либералам невозможно конкурировать с безудержно оптимистичными, горящими верой в успех представителями радикальных движений.

Струве знал и, несомненно, учитывал эти и многие другие точки зрения, но у него по этому поводу была собственная, – он полагал, что существующее отношение к либерализму определяется в основном неверным его толкованием. В частности, неверным сопоставлением либерализма и демократии.

Бросая, в свойственной ему эпатирующей манере, своего рода вызов устоявшемуся мнению, он пишет: «Я нарочно употребляю термин «либерализм». Вопреки ходячему взгляду на либерализм как на нечто мягкотелое, половинчатое и бесформенное я разумею под этим словом строгое, точное, исключающее компромиссы воззрение, проводящее резкую грань между правом и неправом»16.

Струве определял либерализм «в чистой форме» как признание неотъемлемых прав личности. При этом он особо подчеркивал право «на свободное творчество и искание, созидание и отвержение целей и форм жизни», право на свободу совести. «Первым словом либерализма, – восклицает он, – была свобода совести. И это следует хорошо знать и твердо помнить в той стране, где либерализм еще не сказал ни одного слова»17. Здесь он очень близок к позиции Аксакова, который считал, что «умертвление жизни мысли и слова является самым страшнейшим из всех душегубств».

Раскрывая суть либерализма, Струве делает своеобразный вывод о его соотношении с демократией: «Проблема либерализма... не исчерпывается вовсе вопросом об организации власти... она шире и глубже проблемы демократии; демократия в значительной мере является лишь методом или средством для решения проблемы либерализма»18. Для него либерализм был способом «организации» человека, гражданина, свободной и развитой личности, а демократия – средством «организации» власти для таких личностей.

Трактовка демократии лишь как средства решения проблемы либерализации, конечно, для современного взгляда непривычна, если не сказать больше. Причем это касается не только отечественной политологии.

Если обратиться к влиятельным политологам Запада, то и там, как правило, либерализм и демократию рассматривают как самостоятельные и конкурирующие теоретические парадигмы и, соответственно, самостоятельные политологические течения. Кроме того, их чаще всего сопоставляют не в терминах «цель – средство», а в понятиях «лучше – хуже», «выше – ниже», «важное – неважное».

Д. Битэм (профессор политологии Лидского университета, Великобритания) в книге «Бюрократия», например, определяет либерализм как движение за свободу индивидуального выбора, видящее гарантией этой свободы рынок. Демократия же квалифицируется как массовое участие граждан в определении законов и тенденций коллективной жизни. При этом демократии придается более высокое и важное значение, поскольку проблема распределения власти значимее проблемы рынка; не рынок командует политикой, а политика – рынком. Подобную интерпретацию дают американский политолог А. Стэпэн и другие ученые.

С позицией Струве можно соглашаться или не соглашаться, но она выглядит логически глубже. Согласно Струве, любое массовое участие в законотворчестве и общественном управлении, любой диктат большинства над меньшинством теряют свой смысл, если это не ведет к следующему: свободе отдельной личности; политической культуре отдельных людей, составляющих массы; к высокой гражданской ответственности одной свободной личности перед другой свободной личностью и всем обществом.

Иначе говоря, демократия, по его разумению, должна быть средством обучения личности свободе, культуре и ответственности. Если же у нее нет таких целей, то она способна стать «политическим холерным бунтом», т. е. сражением масс не с болезнью, а с теми, кто пытается лечить общество, но для этого не льстит массам относительно их культурного здоровья, а открыто называет их болезни.

В этом плане интересно сравнить позицию Струве со взглядами еще одного видного зарубежного политолога, на этот раз его современника – Зиммеля. Тот делает акцент на зависимости формы властвования от количественных характеристик субъекта властвования. Выводы его были весьма интересными: властвование одного над группой имеет совершенно иную форму, чем властвование двух, взаимоотношение властителя и подчиненных, его природа, функции – совершенно различны во всех этих случаях.

Но Струве, который, конечно, знал об этих направлениях исследований, все же больше интересовался взаимоотношением формы власти с качественными параметрами субъекта властвования – интеллектуальными, а главное, нравственными характеристиками.

Гармония между формой и субъектом властвования, между демократией и либерализмом, по его мнению, достижима в правовом государстве.


Правовое государство
Если подробнее обратиться к идеям П. Струве о возможных путях развития России, то особую актуальность имеют, как представляется, именно его рассуждения об особенностях построения правового государства.

Надо отметить, что в российской и украинской политологии конца XIX – начала XX века были заложены мощные традиции разработки принципов правового государства. Значительный вклад в мировую науку здесь внесли Б. Чичерин, Вл. Соловьев, Б. Кистяковский и др. Они, например, сформулировали и обосновали требование синтеза истории, культуры и свободы народа. Защищались принципы подчинения всех юридических субъектов закону, а не человеку, более высокого авторитета закона, чем указаний отдельных правителей и даже мнения большинства. Ставилось требование выработки механизмов, препятствующих распространению власти правительства на частные межличностные отношения людей. Выдвигалось предположение (особо обратим внимание читателей на это), что гражданская свобода, т. е. свобода от политического контроля, важнее свободы политической, дающей право на участие личности в государственном управлении.

Обилие подходов к проблеме правового государства, включая неожиданные и оригинальные, все же не помешало Струве и здесь не выглядеть банальным. Тем более, что его в данной проблеме интересовали не узкоюридические, а скорее социально-философские аспекты – критерии совершенства законодательства, соотношение закона и самодеятельности народа, свободы и ответственности, борьбы и компромисса и т. д.

В миниатюрной, но весьма емкой и филигранно проработанной статье «Право и права» в качестве главнейшего критерия совершенства права Струве выдвигает прежде всего реальную его отдачу человеку. Совершенство права, заключает он, определяется не некими внутренними его достоинствами, а тем, что оно конкретно дает личности, социальным группам, как отвечает их материальным и духовным интересам, какие дает им реальные права. Иначе говоря, законы, конституции должны не самосовершенствоваться, украшать себя по своим собственным критериям, а улучшать жизнь общества и личности, раскрепощая ее и наполняя новыми возможностями.

Может сложиться представление, что данное положение есть прямое заимствование мыслей Аксакова, опубликованных в передовой статье газеты «День» еще в 1861 году: «Самое «право» не есть нечто само для себя и по себе существующее: неспособное выражать полноты жизни и правды, оно должно ведать свои пределы и находиться, так сказать, в подчиненном отношении к жизни и к идее высшей нравственной справедливости». Можно вспомнить и еще более ранние идеи Гегеля и других мыслителей. Однако это положение столь часто, в столь различной нюансировке, а порой и столь надрывно повторялось самим Струве, что можно заключить о глубокой его выстраданности, о том, что оно стало своего рода идеей-фикс ученого, когда речь об авторстве уже как-то отходит на второй план.

Надо отметить, что Струве очень дорожил принципом номинализма в политике, применяя его к теории правового государства. Поскольку по-настоящему реальным для него выступал такой номен, как личность, а не «реалии общих идей», их выражение в государстве, праве, то все в общественной жизни он пытался измерить степенью расширения возможностей личности, увеличения ее конкретных ощутимых прав на автономию, защиту, всестороннее развитие и считал эту идею своей, независимо от ее автора. Каким бы совершенным на бумаге ни выглядело законодательство, правового государства нет, пока нельзя сказать любому конкретному мужику: «Встань, голубчик, перекрестись, закон идет»19.

Вдумаемся в слова ученого: «Нет ничего ошибочнее и вреднее, как превращение сложных процессов общественного взаимодействия, общественно-правовых «отношений» в особые существа или «ипостаси», противопоставляемые реальным и живым участникам этих отношений... Это – грубая теоретическая ошибка, воспроизводящая в области общественных явлений старую метафизическую доктрину «реалистов», утверждавших реальное бытие общих понятий и превращавших их в истинные «сущности», управляющие, согласно этому взгляду, миром якобы призрачных отдельностей, миром вещей... Когда мысленно создается фантастическое существо под именем государство, ему охотно приносятся в жертву реальные интересы... объединенных в государственном общении людей. Но так как существо это именно фантастическое, в действительности не существующее, то на место его, конечно, тотчас становится более или менее обширная группа живых людей, для которых очень удобно давать своим, подчас низменным интересам высокую государственную санкцию. Это почти всегда бывает в тех случаях, когда текучее общественно-правовое отношение между людьми, именуемое государством, превращается в самостоятельное существо, или субстанцию, которое можно мыслить отдельно от живых людей и их взаимодействия»20.

Струве был весьма близок к персонализму, но не христианского, как Н. Бердяев, а скорее светского толка. И потому, ища гаранты прав человека, свободы личности, он рассматривает не всю бердяевскую триаду: богово, кесарево и личностное, а, как мы убедились, лишь часть ее, состоящую из двух субъектов: государства и личности.

Диалектика государства и личности в правовом обществе занимала Струве всю жизнь. Именно диалектика, ибо, видя сложность взаимосвязей этих величин, он считал некорректным сам вопрос: расширялась ли в истории сфера влияния государства или же сужалась за счет расширения прав личности? В чем-то, по его мнению, неизбежно побеждает государство: создаются новые области и явления жизни, которые сразу или постепенно подпадают под власть государства; формируется все более обширный и усовершенствованный государственный аппарат со все большими возможностями и притязаниями. В чем-то, однако, и личность наступает на государство, отвоевывая с помощью своей растущей политической культуры и гражданской активности определенные зоны свободы.

Вот этот-то баланс сил между государством и личностью ученый считал чрезвычайно важным для правового государства.

У Струве, по крайней мере в ранний период его творчества, сочетаются признание необходимости важной роли государства и своего рода «госстрах» – перед бездушной, слепой и нетворческой силой государства, которое при всей его косности и кажущейся неповоротливости умеет любую промашку личности, любую ее нерешительность в отстаивании своих прав обратить в свою пользу.

Чего более всего опасался Струве, так это создания такой «гремучей смеси», как централизация государства с тем, что мы сегодня называем научно-техническим прогрессом. «Там, – предупреждает он, – где централизованный государственный механизм заведует всем, все улавливает, управляет настоящим и стремится преднаправить будущее,– там современная техника (в широчайшем смысле этого слова) неизменно больше идет на пользу централизованному аппарату власти, чем самостоятельной личности». Причем, по его мнению, это относится именно к нашей эпохе, поскольку «никогда, ни в одну историческую эпоху отсутствие у личности утвержденных в праве прав не грозило такой культурною опасностью, как в век огромных государств с превосходной сетью железных дорог, телеграфов, с их точно работающим «просвещенным» бюрократическим «аппаратом»21.

Поэтому Струве полагал, что именно в нашем веке личность должна быть постоянно начеку, с тем чтобы на любое техническое новшество, могущее потенциально изменить баланс между государством и личностью, тут же отвечать требованием дополнительных личных прав. По подобной логике даже такое «новшество», как полицейская дубинка, должно немедленно быть компенсировано каким-либо дополнительным законотворческим актом по защите прав человека.

Другим аспектом этого баланса, этого стержня правового государства является контроль всего общества над правопорядочностью власти – более строгий и пристальный, чем контроль над правопорядочностью личности. Дело в том, что государственная власть, нарушающая закон, всегда опаснее во всех отношениях для общества и отдельной личности, чем нарушающий закон отдельный человек. «Власть никогда не должна идти на нарушение права, мотивируя это правонарушениями отдельных лиц. Отношение к праву у власти и гражданина различное. Оба должны ему подчиняться, но власть обязана кроме того и «блюсти права», ибо когда власть по соображениям политической выгоды нарушает право, это по моральному вреду для общества превосходит и все казни, и все убийства»22.

Еще одним важным аспектом правового государства Струве считал его способность к компромиссам между различными социальными группами. Именно с этих позиций он выступал и против безапелляционности, нетерпимости, права кого-либо на окончательную истину, и против абсолютизации теории классовой борьбы.


Политический компромисс
Подробная расшифровка понятия «политический компромисс» выглядит у Струве достаточно убедительно: «Когда я произношу и пишу слово компромисс, я знаю, что это слово имеет в нашем радикальном просторечии смысл чего-то презренного и безнравственного. Под компромиссом разумеют безнравственную сделку со злом, приспособление к неправой силе. Между тем по своей идейной сущности компромисс есть как раз обратное: нравственная основа общежития как такового. Соглашению, или компромиссу в человеческом общежитии противостоит либо принуждение других людей, направленное на то, чтобы подчинить их волю моей, либо отчуждение от других людей, неприступность, отрезанность моей воли от их воли. Противниками компромисса являются либо деспотизм или насилие, либо пустынничество, столпничество, бессилие в миру»23.

Как видим, Струве не только не видит в политическом компромиссе ничего безнравственного, но, напротив, считает его основой общественной нравственности. Эту его позицию можно лучше понять, если обратиться к более ранней работе – «Против ортодоксальной нетерпимости». Из нее следует, что к политическому компромиссу готов лишь тот, кто не пойдет ни на какие компромиссы в плане нравственном, кто имеет свое четкое и непоколебимое представление о главных моральных ценностях – добре, праве и т. д. Такой человек может не бояться компромиссов в других сферах – глубокая нравственная основа непременно остановит его, если он подойдет к опасной черте.

Позиция Струве на сегодняшний взгляд вызывает большую теоретическую да и психологическую приязнь, чем, например, позиция П. Л. Лаврова, считавшего, что политические компромиссы подтачивают революционную веру, а ослабление веры ведет к ослаблению революционной энергии. Да и А. В. Луначарский, утверждавший, что все его миросозерцание, как и весь его характер, не располагают к половинчатости, «к компромиссу и затемнению ярких максималистских устоев подлинного революционного марксизма»24, выглядит, мягко говоря, малоубедительным. Мы уже знаем, к чему ведут максимализм, нежелание поступиться, невзирая ни на что, собственными политическими принципами.

Интересно, что, приветствуя компромиссы как путь к созданию гражданского общества, сам Струве делает меткое замечание, показывающее, что они, как принцип отношений между общественными силами, наиболее эффективны в уже построенном гражданском обществе. В то же время у него есть ценная мысль о том, что государственная власть, которая пошла на компромисс с общественным большинством по принуждению, а не в силу своего органичного желания найти эффективный консенсус, не проведет, а загубит порученные ей обществом реформы. Политический компромисс хорош, когда обе стороны понимают его значение, когда он не подобен вынужденному браку. Иначе он теряет смысл.

У Струве есть замечание и о том, что любой политический компромисс возможен в течение строго определенного социального времени. Задержка с компромиссом весьма быстро его обессмысливает или делает невозможным, так как у одной из оппонирующих или у обеих сторон происходит атрофия способности к соглашению.

Подобные выводы вызывают вопрос: каким же образом без борьбы, путем только компромиссов заменить или использовать во благо общества механизм власти, тормозящей или не терпящей компромиссов? В принципе Струве давал и на это ответ – развитие всех самодеятельных, «самочинных» сил народа, ограничивающих власть «верхов». Ответ, как видим, имеет весьма общий и абстрактный характер, и по сей день его конкретизация является предметом острых споров.


Политическая ответственность
К концепции правового государства можно отнести и постоянно декларируемую П. Струве идею ответственности свободной личности, баланса – уже не между мощью государства и правами личности, но внутри самой личности – между свободой действий и ответственностью за них. Ответственность подлинного гражданина и подлинного политика он понимает весьма многозначно. Прежде всего это высокая личная духовность, проявляющаяся в ответственности личности перед нравственными законами, прогрессом культуры, будущим, Родиной.

Струве как теоретик (а здесь мы рассматриваем его именно в качестве ученого-политолога, но не практика-политика, зачастую отступавшего от собственных доктрин) не считал главным вопросом политики вопрос о захвате власти. Теоретически сама власть для него не была проблемой. Хотя ход его мыслей здесь весьма замысловат: чем меньше компетентность политиков при политической некомпетентности граждан, широких масс, тем больше вероятность захвата власти этими политиками. На первый взгляд, парадоксально?

Низкая компетентность политиков, рвущихся к власти, рассуждает Струве, не позволяет им предвидеть отдаленные последствия своих действий и оценить реальную возможность выполнения своих обещаний массам. А неумение все это предвидеть и оценить как бы снимает с них моральную ответственность, последнее же еще более развязывает руки для некомпетентных действий, для невыполнимых, но привлекательных обещаний и т. д.

Короче говоря, политическая аморальность и безответственность – родные дети политической наивности, некомпетентности.

Правда, он полагает, что бывает и другой, уже своего рода клинический, случай, когда политические деятели безответственны не потому, что они наивны и непрофессиональны, а именно потому, что сознательно аморальны, сознательно ради власти идут на заведомо невыполнимые обещания массам.

Этот путь в политике Струве считал самым опасным с точки зрения захвата власти. Поэтому он одновременно и призывал к противодействию тем, кто изберет этот путь, и отдавал себе отчет в том, что это противодействие может рассчитывать более на гордость своим стоицизмом, чем на удачу. «Вопрос о политической ответственности, – писал он, – ставится в России так резко именно потому, что народные массы до сих пор весьма нередко пребывают в состоянии политического младенчества и чрезвычайно наивно, детски-доверчиво относятся ко всякой проповеди, идущей навстречу их нуждам и желаниям либо их суевериям. Вот почему тем русским политическим деятелям, у которых развито чувство политической ответственности, так трудно получить доступ к умам и сердцам народных масс. В то время как, с одной стороны, массам рисуют – в результате осуществления «захватного права» – самые соблазнительные перспективы, а, с другой стороны, в тех же массах разжигают при помощи суеверий самые противокультурные страсти, – политически зрелая и ответственная мысль морально обязана отстаивать до конца свою позицию, позицию суровой выдержки и последовательного созидания политической и социальной культуры страны культурными средствами»25.

Как можно убедиться, многие идеи Петра Бернгардовича Струве звучат столь современно, что было бы не только непочтительно, но просто неумно, а то и преступно не воспользоваться ими сегодня.


1 Тахоцкий Л. Господин Струве в политике. Санкт-Петербург, 1906. С. 1, 4.
2 Струве П. Наши утописты // На разные темы: Сб. статей. Санкт-петербург, 1902. С. 61.
3 Там же. С. 308.
4 Струве П. Свобода и историческая необходимость // На разные темы. С. 505.
5 Струве П. В чем же истинный национализм? // Там же. С. 534.
6 Струве П. Итоги и существо коммунистического хозяйства. Париж, 1921. С. 23.
7 Струве П. Размышления о русской революции. София, 1921. С. 11.
8 Струве П. Итоги и существо коммунистического хозяйства. С. 15.
9 Струве П. Размышления о русской революции. С. 6.
10 Там же. С. 7.
11 Там же. С. 32.
12 Там же. С. 27.
13 Струве П. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Из глубины: Сб. статей. Москва; Петроград, 1918. С. 237-238.
14 Струве П. Размышления о русской революции. С. 17.
15 Кистяковский Б. Страницы прошлого: Из истории конституционного движения в России. Москва, 1912. С. 131.
16 Струве П. В чем же истинный национализм? С. 539.
17 Там же. С. 542.
18 Там же. С. 539.
19 Струве П. Право и права // На разные темы. С. 522.
20 Струве П. В чем же истинный национализм? С. 533.
21 Там же. С. 553, 551.
22 Струве П. Русская идейная интеллигенция на распутье // Patriotica. Санкт-Петербург, 1911. С. 28.
23 Там же.
24 Луначарский А. В. Великий переворот. Петроград, 1919. С. 45.
25 Струве П. Русская идейная интеллигенция на распутье. С. 28.


Михаил Туган-Барановский: победитель или жертва?
С чем можно для пущей наглядности сравнить наше недавнее отношение к социально-политическим учениям первой четверти века? Конечно, не с научной библиотекой, где все лежит на своих полках и все тщательно изучается. И не с музеем, где экспонаты хоть и не всегда изучаются, но тем не менее сохраняются в запасниках. Даже такая прискорбная аналогия, как кладбище, и то подходит с большой натяжкой. Потому что трудно представить себе кладбище, на котором постоянно бы тасовались, передвигались могильные плиты – на могилы карликов громоздились надгробья гигантов и наоборот, да к тому же изменялись надписи на этих надгробиях по чьей-либо прихоти...

Идеи Михаила Ивановича Туган-Барановского (1865-1919) – экономиста, статистика, социолога, философа, самобытного политолога и политика, человека, известного в свое время в научных и политических кругах честностью и прямотой, лежат, как представляется, пока еще под чужой, убогой плитой с выбитыми, нет – выцарапанными на ней обидными, бездушными, безграмотными словами, явно не соответствующими тому, что они скрывают.

О масштабах личности Туган-Барановского можно судить хотя бы по следующему факту: упоминание его имени в работах В. И. Ленина встречается около 100 раз. Причем Ленин весьма неоднозначно относился к деятельности этого ученого. В ранних, например, ленинских работах встречаются похвальные замечания о скрупулезности его статистики, другие положительные оценки: «...Занимаюсь Туган-Барановским: у него солидное исследование, но схемы, напр., в конце настолько смутные, что, признаться, не понимаю...»1 Чаще, однако, Ленин вел с Туган-Барановским полемику – острую, резкую, злую, бескомпромиссную, посвящая этому порой целые работы: «Заметки по вопросу о теории рынков», «Либеральный профессор о равенстве» и др.

После же смерти Ленина подробного и комплексного анализа научных взглядов и политических идей Туган-Барановского не произвел почти никто. Правда, во второй половине 20-х – начале 30-х годов появилось несколько книжиц типа брошюры А. Гольцмана «Туган-барановщина». (Надо сказать, что ярлык этот был изобретен Н. И. Бухариным в его работе «Империализм и накопление». Николай Иванович, будучи одним из первых советских академиков и популярным публицистом, к сожалению, не удержался от искушения пойти по пути подмены научных аргументов звонкостью и крепостью эпитетов. Но то, что он назвал последователей крупного ученого и честного человека баранами, откликнулось чудовищным эхом: через 15 лет другой «маститый ученый» – академик и прокурор Вышинский – назовет его самого не иначе как свиньей и собакой.)

В позднейших энциклопедиях и справочниках уже нет вульгарных ярлыков, но отсутствуют и достаточно объективные сведения о трудах Туган-Барановского и об их авторе. Например, в третьем издании Большой Советской Энциклопедии упомянуты лишь четыре работы из его обширного наследия. Сам автор индифферентно назван «русским экономистом». А вся характеристика его фундаментального сочинения «Русская фабрика» уместилась в одной осторожной строчке: «Фактический материал и ряд частных выводов и наблюдений сохранили свое значение и ныне».

Исходя из содержания этой строки, никак не догадаешься, что защита докторской диссертации «Русская фабрика в прошлом и настоящем», состоявшаяся 19 декабря 1898 года в актовом зале Московского университета, стала научным и общественным событием, шагом в развитии мировой экономической, социологической и политической мысли. О дискуссии, возникшей в ходе этого, казалось бы, сугубо академического мероприятия, писали «Русские Ведомости». Лучшие ученые того времени с восхищением отмечали глубину мысли, а также то неподражаемое изящество, с которым была написана эта работа.

Еще более скупая информация в «Українській Радянській Енциклопедії». Правда, в отличие от других справочных изданий, где ученого представляют либо «русским», либо «буржуазным» экономистом, здесь сказано, что он являлся «русским и украинским буржуазным экономистом». Далее же следует замечание о том, что, тяготея некогда к легальному марксизму, он «перешел в лагерь ревизионистов, стал апологетом капитализма». Данное замечание характерно для всех справочных изданий, отмечающих также, что весьма непростой жизненный путь приводил ученого и в руководство кадетской партии, и на пост министра финансов Украинской Центральной Рады.

Подобные факты биографии ученого выглядят, однако, несколько иначе, если заглянуть в более ранние справочники.

Из дореволюционных изданий можно, например, узнать, что в 1899 году по личному указанию министра народного просвещения Туган-Барановский был уволен из приват-доцентов «за радикализм».

Впечатляет и то, что политическим соратником Михаила Ивановича была его жена Лидия Карловна – талантливая журналистка, прогрессивная писательница, дочь известного композитора К. Ю. Давыдова, рано и громко заявившая о себе своей борьбой против использования детского труда и умершая на тридцать первом году жизни.

Но оставим столь давние источники. Как ни странно, в БСЭ издания 1947 года вполне доброжелательно сообщается, что Михаил Иванович в последний период своей жизни отошел от политической деятельности и «занимался исключительно педагогической и научной работой в Киевском университете и организованной при его ближайшем участии Украинской Академии наук». Особенно обращают на себя внимание такие оценки его научной и политической деятельности: «видный русский экономист», «совместно с М. М. Ковалевским и М. С. Грушевским редактировал издание «Украинский народ в его прошлом и настоящем», «известен как один из организаторов и видных деятелей дореволюционного кооперативного движения», «автор ряда крупных, пользующихся мировой известностью теоретико-экономических работ». Кроме того, здесь достойно оценивается «Русская фабрика» (кстати, переиздававшаяся перед войной) как работа «богатая и в основном правильная», где «дан талантливый и убедительный анализ развития капитализма в России».

Столь неожиданно лояльное отношение официального мнения к Туган-Барановскому в годы сталинизма не может не вызывать удивления. Оно, как представляется, было связано совсем не с тем, что Сталин отдавал должное научным дарованиям великого теоретика кооперации, а со своеобразной установкой правителя. Сталин, как правило, не тратил сил на борьбу с погибшими не от его державной руки. Чаще он, напротив, пытался сделать их союзниками в борьбе со своими – и живыми, и уже самолично уничтоженными – противниками.

А может быть, секрет заключается в том, что среди тогдашних редакторов БСЭ, кроме одиозных фигур типа Вышинского, были и настоящие ученые – С. И. Вавилов, О. Ю. Шмидт? Они не могли не знать творчества Михаила Ивановича, хотя бы в гимназические годы, по его обзорам в популярном ежегоднике газеты «Речь», где он печатался совместно с другими корифеями науки, например, с великим В. И. Вернадским, с которым поддерживал научные контакты до конца жизни.

Но особенно интересны оценки, которые вернулись в нынешнюю науку по возвращении в нее плеяды выдающихся экономистов 20-х годов.

С большим уважением, как к старшему коллеге, относился к Туган-Барановскому А. В. Чаянов, развивавший многие его идеи.

Н. Д. Кондратьев, чей путь был варварски прерван на пороге выношенных им крупнейших открытий, за которые потом другие получали Нобелевские премии, считал его своим учителем. В 1923 году им была написана работа «Михаил Иванович Туган-Барановский», где он называет его выдающимся русским ученым, «идейным вдохновителем русского интеллигентского общества», «гуманнейшим и своеобразным человеком», главная мечта которого – общество свободных людей.

Общество свободных людей... Это, пожалуй, и есть генеральная научная тема и стимул всей деятельности Михаила Ивановича. Все, что он написал,– это о свободе, о человеке.


Демократия и личность
В самом начале своего творчества Туган-Барановский избрал девизом знаменитое кантовское положение о самоценности человека (и здесь он также оказался близок к В. И. Вернадскому, вынесшему это положение на видное место в своем великолепном эссе «Философские мысли натуралиста»): «В природе все что угодно, над чем мы имеем власть, может служить нам средством, и только человек и с ним всякое разумное существо – есть цель в себе».

Собственно, это правило было главенствующим для немалого числа представителей тогдашней российской политической науки, что дало основания для позднейших их обвинений в «неокантианстве» и «абстрактном кантовском гуманизме», хотя от Канта они зачастую брали, кроме этого положения, не так уж много. Если, конечно, считать немногим стержень подлинной нравственности – веру в то, что возможности каждого человека безграничны и он как бесконечность равноценен другой бесконечности – обществу.

Не умаляя значимости собственных принципов Туган-Барановского, надо заметить, что для значительной части российского научного сообщества личность была отправной точкой, центром и итогом всех политических моделей. Совершенно прав исследователь этого периода В. А. Малинин, который на примере Огарева и Герцена сделал вывод, что они даже не допускали мысли о возможности пожертвовать личностью в угоду какой-либо «политической линии», поскольку их взгляды пронизывало, с одной стороны, беспокойство по поводу того, что политическая регламентация человека может подавить лучшие качества личности, с другой – уверенность в том, что в конце концов все решат просвещение и воспитание человека, развитие его духовности. Это беспокойство и эта уверенность как эстафета передавались всеми поколениями российской интеллигенции.

Михаил Иванович отнюдь не принадлежал к тому благостно-либеральному профессорскому направлению, которое считало, что достаточно осознать важность этических принципов, чтобы поставить человека и его свободу в центр политики. Он понимал, насколько долог и труден путь к человеку, но также и насколько он неизбежен.

Вот характерное изречение ученого: «Царство свободы растет медленно, но неуклонно, в недрах царства необходимости уже много тысячелетий, и каждый шаг человечества вперед есть новая область свободы, отвоеванная человеком у слепой и безжалостной необходимости»2.

Может показаться, что здесь идет речь скорее о свободе, чем о самоценности, превалирующем значении личности человека. Но дело в том, что Михаил Иванович в лучших диалектических традициях не отделял жизнь человека от его свободы. Это потом мы стали переводить из Гете: «Лишь тот достоин жизни и свободы...» Для лучшей части тогдашней интеллигенции, читавшей на основных европейских языках только в подлиннике, это звучало совсем по-иному: «Лишь тот достоин жизни как свободы...»

С этих позиций Туган-Барановский всей душой протестовал против любых политических свобод, отделенных от личности: «Отбросьте учение об абсолютной ценности человеческой личности – и все демократические требования нашего времени окажутся пустым разглагольствованием»3.

Какова же была степень значимости и актуальности такой ориентации в его время? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо вспомнить, с кем из политических мыслителей полемизировал Михаил Иванович и кто полемизировал с ним.

Полемизировал он прежде всего с Пьером Леру – французским социалистом 40-х годов ХІХ столетия. утверждавшим свое авторство на сам термин «социализм» и трактовавшим его вместе со своими многочисленными последователями как общественную организацию, в которой индивидуализм приносится в жертву целому, именуемому обществом, где коллектив всегда безусловно выше и важнее, чем человек.

А с Туган-Барановским полемизировал (прямо или косвенно) целый сонм теоретиков и публицистов, высмеивавших его либерализм, антропоцентризм и непонимание «созидательной силы коллектива», полностью подчиняющего себе отдельную личность. Ярче всех такую позицию, пожалуй, сформулировала Лариса Рейсснер, выступив еще при жизни Михаила Ивановича в «Вестнике народного просвещения» со следующей пламенной речью: «Самому духу нашей Конституции и Советского строя противоречит декларация каких-то личных прав, которые были весьма уместны в буржуазных конституциях; там все исходило от «индивида», от взятой отдельно особи как «естественного» человека с его прирожденными и неотчуждаемыми правами. У нас такого «суверенного» индивида нет и быть не может, у нас господствует не «я», а «мы», не личность, а коллектив, не гражданин, а рабочее царство. И в конце концов, если понадобится коллективу «использовать» так или иначе отдельного «товарища» социалистической республики, то никакие личные неприкосновенности или права не могут послужить препятствием к такому осуществлению «всей власти» трудящихся»4.

Другой непримиримый оппонент Туган-Барановского – уже известный нам А. Гольцман – не только полагал, что отдельного человека необходимо во всем и полностью подчинить коллективу, организации, государству, но и считал, что само мышление индивида надо подчинить плоти – мышцам и сухожилиям.

Если Туган-Барановский преклонялся перед человеком за то, что тот полон тайн, возвышенных стремлений, душевных порывов, то Гольцман видел историческую задачу новой политики в избавлении каждого индивида от всего этого. «Да,– энергично восклицал последний,– вылечить человеческую голову – самая сложная задача. За нее принимается новая культура, она провозглашает свой закон жизни. Она тащит с собой гигантский вентилятор в тысячу лошадиных сил для продувания идей. Выветрить все божеское, небесное, потустороннее, философское. Голова дана для того, чтобы помогать жить плоти»5.

Если Михаил Иванович видел в человеке едва ли не божество, достойное восхищения, то у его оппонента угол зрения был несколько иной: «Человек – это машина, и наиболее ценная машина из всех действующих. Поэтому и усилия победившего труда сводятся к тому, чтобы наиболее бережно сохранить эту машину, использовать ее с наибольшим коэффициентом полезного действия»6.

Если Туган-Барановский считал, что самые высшие политические, даже демократические идеалы не могут оправдать попрания нравственных ценностей, то еще один его оппонент – Н. И. Бухарин – был согласен ради социалистической демократии пойти на некоторые отступления от нравственных принципов и даже вывести политику из зоны действия морали, чтобы в процессе политического действия ненароком не наткнуться на моральные ограничения7.

Кто тогда победил в этой полемике, мы знаем. Но эта победа могла быть еще сокрушительней – и для исторического генезиса личности, и, соответственно, для истории всего «советского» народа, – если бы победившей стороне кто-то не противостоял.

Задав своим исследованиям цель: найти формы демократического устройства общества, способствующие развитию свободной личности, Туган-Барановский основную часть своей научной жизни искал прежде всего те экономические, социальные, политические и духовные условия и механизмы, которые соответствовали бы искомой цели.

Объем теоретической и социологической работы ученым был проделан колоссальный. В итоге он отвергает в качестве стратегической «коммунальную» модель социализма – и в варианте вдумчивого, основательного практика и моралиста Оуэна, где личность подстраивается под заданные формы общежития, и в варианте блестящего социального фантазера и принципиального аморалиста Фурье, где общественные формы подстраиваются под желания, страсти и самые причудливые прихоти личности.

Он исследует все плюсы и минусы и в итоге опять же отвергает модель лассалевского «синдикалистского» социализма, с его всевластием синдикатов, плохо координирующих свои взаимоотношения.

Он делает анализ доктрины «анархического» социализма Прудона, Бакунина и Кропоткина (не того анархизма, который мы знаем по фильмам и частушкам, а своеобразного учения, имевшего свою аргументацию, своих крупных и безусловно честных теоретиков). Этот анализ проникнут истинным уважением к оппонентам – даже когда вскрываются их явные заблуждения. В частности, он убедительно опровергает Бакунина, утверждая, что «социалист-государственник» – не тот, кто ратует за всевластие государственных чиновников и партийных функционеров, за «казарменный социализм», «красный бюрократизм», а тот, кто само государство стремится поставить на службу личности.

Вывод Туган-Барановского таков: оптимальной формой социалистического общественного устройства является государство, но обязательно имеющее механизмы, препятствующие консолидации чрезмерной власти «наверху» и в силу этого – подавлению личности. В качестве таких механизмов (а точнее – двух органически сочетающихся и взаимодополняющих сторон единого механизма) он определяет кооперацию и местное (муниципальное) самоуправление.


Экономические основы демократии
Необходимо вспомнить, что накануне октябрьской революции появилось значительное количество теоретических работ, в которых сущность социализма и, соответственно, социалистической демократии раскрывалась в основном через степень обобществления в форме государственной собственности и через полное равенство в распределении продуктов. Такие взгляды отстаивали довольно крупные теоретики своего времени. А. Богданов, например, в своей книге «О социализме», изданной в 1917 году, писал, что при обобществлении средств производства уже само сознание, что человек работает не на хозяина, а на общество, сразу же даст колоссальный прирост производительности труда, позволяющий сократить рабочий день до 5—6 часов8. П. Пятницкий, опубликовавший в том же году под псевдонимом Кий работу «Что такое социализм?», определял его следующим образом: «Социализм – есть равенство материальных благ в их максимуме на долю каждого»9.

В этих условиях отрезвляюще звучали работы Туган-Барановского «Социализм и кооперация», «Социализм как положительное явление», «В поисках нового мира. Социалистические общины нашего времени» и др. В этих книгах было сформулировано, теоретически и социологически обосновано главное противоречие, подстерегающее, по мнению ученого, новый общественный строй и его демократические институты: крестьянство может стать высокопродуктивным, состоятельным и свободным производителем, лишь будучи в определенной степени обобществлено; обобществить же его с помощью государственных форм, превратив в сельскохозяйственных рабочих,– значит убить личный интерес людей.

Разрешение этого противоречия ученый видел в следующем. Надо не уповать на мистическую силу обобществления самого по себе, а искать оптимальные формы обобществления, которые базируются не на принуждении, а на интересе, точнее – свободном сочетании личных (отвергающих уравниловку) и общественных интересов. Такими формами он считал кооператив, коммуну, общину, артель.

Два последних десятилетия своей жизни Туган-Барановский посвятил тщательному исследованию всех видов и разновидностей мирового кооперативного движения и развития кооперации в России. Он надеялся дожить до того времени, когда кооперация – производственная и потребительская – станет органической частью экономики победившего социализма, даст ей энергию мощных стимулов, создаст сферу формирования личной инициативы, предприимчивости, хозяйственной сметки, подлинного товарищества и подлинной демократии. (Ученый даже просчитывал модели применяемости различных видов кооперации в зависимости от отрасли будущего социалистического хозяйства, показывая, например, что огородничество, садоводство и полеводство требуют существенно различных форм собственности и хозяйствования – от единоличного владения и семейного подряда до государственных хозяйств.)

Поэтому можно понять те горечь и недоумение, с которыми Михаил Иванович отмечает пренебрежение местных властей к кооперативному движению сразу же после революции. Он благословляет некоего В. Анисимова, создавшего коммуну из двухсот семей и уехавшего с этими добровольцами новой жизни поднимать необжитые края за Семипалатинском, и с уважением и надеждой цитирует их программу: «Наша цель – создать трудовую, здоровую, разумную, красивую жизнь, а как это сделать – увидим на месте. Одно установлено нами твердо: хозяйство будет общественным». Показывая эти спонтанные, рожденные инициативой и естественной логикой процессы, ученый безуспешно призывает власти обратить на них внимание и понять, что элементы самоорганизации хозяйства не менее важны, чем железная воля государства, что от них во многом зависит эффективность нарождающегося строя.

Сегодня хотелось бы особенно выделить тот момент, что для Туган-Барановского кооперация имела большее политическое, чем хозяйственное значение. Кооперация для него – это не только мощные стимулы и высокая производительность труда, но и прежде всего основа формирования гражданских, демократических качеств свободной личности. Это – форма преодоления извечного страха простого человека перед тотальной мощью государства, способ избежать всевластия непосредственного начальника.

«Чтобы предотвратить подавление личности обществом, – подчеркивал ученый,– в социалистическом государстве крайне важно оставить открытым путь к совершенно свободным хозяйственным организациям. Таковыми свободными организациями являются в социалистическом обществе трудовые кооперативы различных типов»10. Кооперация, по его мнению, экономически раскрепощая работника, повышает степень его самостоятельности и независимости, делая тем самым его более решительным и смелым в политической жизни, увеличивая его гражданскую компетентность, умелость. Повышает уже тем, что демократизирует уклад жизни работника, прививает универсальные навыки самоуправления, которые могут быть применены как в рамках предприятия, так и на более высоких уровнях, вплоть до государственного.

Это были не голословные утверждения. Анализируя развитие кооперативных предприятий в странах Западной Европы, Туган-Барановский отмечал, что совместное участие крестьян в производственной и потребительской кооперации весьма быстро вырабатывало у них демократические навыки, способности к самоуправлению, формировало независимый строй мышления, общую и политическую культуру, подтачивало агрессивное собственничество, развивало толерантность, столь необходимую для соучастия в производстве и гражданской жизни. Можно говорить об односторонности ученого в его особой пристрастности к кооперации, однако в рамках этой односторонности могли процветать социальный романтизм, утопизм, но не авторитаризм или тоталитаризм. Рассматривая общество как внешнее пространство для развертывания духовных сил человека, он подходил к нему с мерками внутреннего нравственного мира: если в последнем возможен и необходим свободный выбор, то и общество, все его подсистемы должны предоставлять такую возможность. А эта возможность связывалась прежде всего с кооперацией, воздействующей и на политику, и на культуру, и на мораль.

Учитывая особенности подхода ученого, можно, как представляется, глубже понять сущность некоторых взглядов близких к нему обществоведов 20-х годов.

Например, в концепциях и моделях оптимального хозяйственного устройства А. Чаянова, Н. Кондратьева сегодня обычно усматривается лишь утилитарный смысл – насыщение рынка товарами и услугами и т. д. В то же время почти не придается значения тому глубокому политическому, демократическому смыслу, который вкладывался ими в идею кооперации.

Эти ученые не только в теории, но и на практике убедились, что в условиях государственной собственности, при полной экономической зависимости работника от государства в лице его аппарата и чиновников жизненно важно иметь сферу экономической независимости, само наличие которой в обществе не только стимулирует человека как работника, но и делает его смелым в своих убеждениях и политическом выборе.

Характерно то, что ныне практически не встретишь работ, где бы проблема «демократия и кооперация» рассматривалась через призму политического выбора или, шире говоря, выбора вообще. Труды же названных ученых свидетельствуют о том, что их обоснование необходимости сосуществования различных форм собственности – от государственной до кооперативной и индивидуальной – базировалось на понимании такого симбиоза как крупного шага к обогащению возможностей реального выбора личности, с чем напрямую связывалась возможность ее развития, социального и духовного возмужания, обретения истинной свободы и демократии.

Многообразие форм собственности, по их расчетам, давало бы работнику возможность самому выбирать характер, содержание, условия труда и принципы его оплаты: сделать ли, например, ставку на риск, инициативу и сметку или же выбрать экономическую защищенность и исполнительность. Если какие-то формы производственных отношений несовершенны, они должны быть пережиты и отвергнуты самими работниками – для того чтобы новые отношения воспринимались ими как свободно выбранные, а потому и более близкие, чем даже экономически эффективные, но установленные в приказном порядке.

Возвращаясь ко взглядам Туган-Барановского, любопытно сегодня отметить и то, что, придавая кооперации важное политическое значение, он тем не менее был категорически против прямого участия кооперативов и их союзов в политике.

В частности, ученый резко возражал против выдвижения кооператорами своих представителей в органы власти. Такие депутаты, полагал Михаил Иванович, будут в основном ориентированы на отстаивание в парламенте интересов кооперации, в то время как значительно более важно отстаивать общедемократические права и свободы, без которых невозможно нормальное развитие общества вообще, включая и саму кооперацию. Кооператоры могут и должны участвовать в политике, но не как кооператоры, а как граждане своей державы, граждане независимые, умные, компетентные, стремящиеся к обеспечению достоинства всех людей, независимо от их принадлежности к тем или иным организациям.

Нельзя не сказать еще об одной проблеме, поднимавшейся Туган-Барановским и требующей современного осмысления. Рисуя силы, стоящие на пути к подлинной демократии, он создал возможную экономико-математическую (а он был и превосходным математиком) модель развития общественного хозяйства там, где им фактически управляет узурпировавшее власть меньшинство. «Так как в этом хозяйственном строе,– писал ученый,– субъектом хозяйственного предприятия является лишь часть общества, а остальная и большая часть является хозяйственным объектом, то становится возможным такое направление хозяйственного процесса, при котором хозяйство из средства удовлетворения общественных потребностей становится средством расширения производства в ущерб народному потреблению, иными словами, хозяйство перестает достигать своих естественных целей... Производство продуктов, не могущих быть потребленными человеком, увеличивается гораздо быстрее, чем производство предметов потребления человека– пищи, одежды и пр. ... Будет производиться, напр., уголь и железо, которые будут идти на дальнейшее производство угля и железа. Расширенное производство угля и железа за каждый последующий год будет поглощать уголь и железо, произведенные в предыдущем году, и так до бесконечности, пока не будут исчерпаны запасы соответствующих материалов»11.

Не будем комментировать нарисованную ученым картину. Приведем лишь сталинское определение социализма, данное им в начале 30-х годов. Социализм опеределялся вождем как тип производства, где нет эксплуатации, где средства производства принадлежат рабочему классу, где предприятия работают не на прибыль для чуждого класса, а на расширение промышленности для рабочих в целом. Вдумайтесь: расширение промышленности для рабочих в целом! Где уж тут до нужд отдельного труженика с его индивидуальными потребностями, богатство развития которых К. Маркс, кстати говоря, прямо отождествлял с богатством развития свободной личности.

Практическое воплощение таких установок – понижение доли потребления в национальном доходе страны, резкое падение доли зарплаты в чистой продукции промышленности – началось еще на рубеже 1928-1929 гг. И сегодня доля потребления в нашем национальном доходе значительно ниже, чем в любой из развитых стран мира.

Однако в данном случае разговор не об этом. Мы привели обширную цитату из Туган-Барановского, чтобы прежде всего обратить внимание на политическую конструктивность его экономических расчетов. Одним из характерных моментов творчества ученого было то, что, вскрывая какие-либо болезни общества, он, как правило, старался найти и политические способы их лечения. В частности, показав такую возможную болезнь, как пожирающая сама себя экономика, он обосновал и единственный, по его мнению, способ ее лечения – реальное народовластие, в том числе местное самоуправление.


Демократия и муниципалитеты
Интересны мысли ученого о местном (муниципальном) самоуправлении как гарантии освобождения личности от излишней чиновничьей опеки, невозможности отчуждения власти от народа в пользу бюрократии. Он полностью разделял мнение А. Чаянова о том, что старая власть меньше боялась голода и народного восстания, чем народной самодеятельности12.

Основной идеей Туган-Барановского о муниципальных основах демократизации является необходимость наделения местных ячеек самоуправления широкими хозяйственными и социальными правами. «При распределении хоззадач между государством и различными муниципалитетами должно быть правило, чтобы все, могущее быть выполнено муниципалитетами, возлагалось на последние»13. В этом, собственно, и состоял ключ к его представлениям о гражданском обществе с сильной экономикой.

Ученый мечтал, что со временем местное самоуправление в нашей стране не только получит качественно новый уровень развития (а определенные его традиции складывались еще до первой мировой войны, когда в Киеве, например, даже прошел съезд по вопросам местного самоуправления и самофинансирования), но и превзойдет другие страны. Чтобы иметь точки отсчета, он постоянно и тщательно изучал мировой опыт местного самоуправления.

Попытаемся хотя бы бегло перечислить права, возможности и сферы деятельности органов самоуправления, какими они виделись Туган-Барановскому и его последователям. Они заключаются примерно в следующем:

регулирование поступлений в городскую казну налогов, необходимых для ведения общегородских дел;

подбор и наем городским выборным советом высококвалифицированных специалистов для ведения городского хозяйства (в сравнительно небольшом городе их может быть до тысячи человек, что лишний раз подтверждает истину о схожести управленческого аппарата с летательным,– качество того и другого не характеризуется словами «большой» или «маленький»: аппарат может быть либо работающим, либо неработающим);

надзор за качеством школьного и высшего образования, финансовая помощь новым образовательным программам (этот пункт традиционно считался одним из важнейших в деятельности российских земств);

координация деятельности и помощь многочисленным самодеятельным городским объединениям, определение их «фронта работ» – дежурство в больницах, домах престарелых, ликвидация экологических бедствий и т. д.;

опросы общественного мнения по важнейшим вопросам жизни города;

создание и публикация истории города с упоминанием всех лиц, когда-либо помогавших городскому хозяйству (городской патриотизм считался сильным стимулом деятельности граждан);

контроль за деятельностью городских органов охраны порядка, их руководителей;

проведение городских праздников и многое другое.

Даже такое краткое перечисление прав и возможностей местных органов самоуправления, которые не только обосновывались, но и внедрялись в России и в Украине, показывает, что у нас есть и традиции, и возможности. Есть и стремление не идти, вечно кого-то догоняя, а создать такие формы местной самодеятельности, чтобы они могли быть примером для других. Не об этом ли мечтал Михаил Иванович Туган-Барановский?


Природа и свойства власти
Оригинальны и несомненно актуальны рассуждения ученого о природе и свойствах власти. Выступая против господствовавших тогда взглядов, согласно которым власть – это средство, а конечная цель – экономическая выгода, материальный интерес, богатство и т. д., Туган-Барановский пытался показать, что существуют общественные структуры, социальные типы, для которых, напротив, экономическая выгода, богатство выступают лишь средством к власти, что характерны ситуации, когда люди борются не только за богатство, но и за власть как определенную самоценность.

Исходя из последнего борьба за власть, по мнению Туган-Барановского, имеет собственную историю, не сводимую, в частности, к истории борьбы социальных слоев или личностей за экономические блага. «Политическая история, – писал он, – сохраняет наряду с экономической свое самостоятельное значение»14.

С подобным положением можно спорить, но оно глубже воззрений тех, кто лишал политику самостоятельного значения, полностью сводя ее к экономическому или иному основанию, что, например, делал Бухарин, критикуя Туган-Барановского.

Оценка последним природы власти, сущности политики выглядит значительно реалистичнее и по сравнению с другим крупным ученым – Михаилом Грушевским, который отстаивал идею существования жестких детерминационных связей между политикой и иными сферами общественной жизни: «Политические события подчиняются законности еще более абсолютной, чем математические ряды. Поэтому здесь даже больше, чем в науках естественных, возможно предвидение, выводы на будущее из фактов прошлого»15.

Короче говоря, при всей полемичности идей ученого, касающихся природы власти, одно ясно бесспорно: его подход к политике требовал создания специальной науки – профессиональной политологии со своим собственным предметом исследования и методами анализа. Одним из важных разделов этой науки, следуя логике Туган-Барановского, должна была стать теория, которую можно было бы назвать на современном языке теорией формирования элитных властных групп.

В отечественной науке эта тема долгие десятилетия практически не существовала. Даже на сегодня созданы лишь единичные исследования, посвященные закономерностям возникновения и эволюции элитных общественных групп. С помощью современного арсенала математического моделирования уже доказано, что элита (т. е. совокупность элементов, субъектов, по ряду показателей лучших всей остальной массы), предоставленная естественному ходу вещей, может в зависимости от правил, по которым заменяются выбывающие из нее элементы, оставаться группой лучших, а может и деградировать, растворяясь в общей массе, а то и превращаться в антиэлиту, вбирая в себя элементы, качественно противоположные исходному эталону.

К весьма похожим выводам пришел Туган-Барановский более 80 лет назад, рассматривая то, каким образом формировались в различных политических системах правила отбора представителей власти, исследуя философские обоснования этих правил.

Здесь он приходит к заключению о конечной неэффективности правила, согласно которому предпочтение в обществе отдавалось лидерам аскетического типа, т. е. имеющим минимальные житейские личные интересы и потребности, что вроде бы должно было гарантировать общественность от использования ее лидерами власти в собственных корыстных целях, а поэтому и от искушения для последних захвата чрезмерной, не требуемой обстоятельствами власти. Соответственно он выступал и против уравнительного принципа оплаты подобных лидеров – «не выше среднего заработка рабочих».

Во-первых, по мнению ученого, поскольку власть имеет самоценность, то минимальность материальных потребностей не гарантирует лидеров от стремления ко все большим объемам личной власти. Во-вторых же, подчинение политического руководства общим результатным принципам оплаты по труду более эффективно и реалистично, чем создание искусственно низкого потолка их заработка, ибо в последнем случае общественные деяния вождей будут опираться не только на их мораль, но и на материальный интерес.

Эти проблемы, относящиеся уже не столько к принципам общей политологии, сколько к «технологии» или даже «механике» власти, имели отнюдь не частное значение. Здесь еще раз подтвердилась истина, что в политике любая мелочь может приобрести решающую роль. Неразработанность механизма формирования материального стимулирования политического руководства, позднейшее фарисейское «пренебрежение» его значением, подчеркивание его вторичности по отношению к стимулам моральным – все это привело к пагубным последствиям.

Одним из них явилось то, что общественно признанные, научно и юридически обоснованные формы оценки результатов политической деятельности для различных категорий работников так и не были созданы. Стимулирование же представителей власти осуществлялось не столько через открытые каналы, сколько через скрытые (пайки, «конверты», льготы и пр.), которые находились под прямым или косвенным контролем не закона, а отдельных высших лиц, что создавало возможность их беспрецедентного воздействия на подчиненных, обретения ими громадной власти.

Не имея возможности более подробно остановиться на данном вопросе, отметим только, что сам факт обращения Туган-Барановского к проблемам, однозначно не решенным до сих пор, многое говорит о масштабах прогностических возможностей ученого.

В обширном теоретическом наследии Туган-Барановского обращают на себя внимание также положения о природе власти при социализме, прямо конфронтирующие с мыслями ряда его маститых современников. Если, например, А. Я. Вышинский в своей «Истории коммунизма» доказывал, что коммунизм и социализм – совершенно противоположные системы, ибо суть метода и тактики социалистических органов власти есть террор и насилие, то у Михаила Ивановича на этот счет было иное мнение. Он, в частности, писал, что в подлинно социалистическом обществе «социальная борьба прекратится за полным отсутствием каких-либо поводов к ней»16. Ученый утверждал, что социалистическая власть будет преследовать лишь культурные цели – и прежде всего цели организации общественного хозяйства. При этом следовало существенное дополнение, имеющее большой методологический смысл: «Это глубинное изменение целей власти должно глубоко изменить и сам ее характер»17. Говоря же о принуждении как способе отправления государственной власти, он полагал, что оно останется и при социализме, но здесь будет основываться на убеждении, а не на «голом факте силы»18.


Дар научного предвидения
Размышляя о личности Туган-Барановского, можно вспомнить, что многие современники упрекали его в чрезмерном честолюбии. Но если уж говорить об этой черте, то она, на наш взгляд, была вполне обоснованной: Михаил Иванович был одним из тех ученых, которые подняли многие направления нашей науки до мирового уровня. Кроме того, его честолюбие распространялось в основном на научную сферу. В других же областях он явно демонстрирует пренебрежение к успеху, славе, похвале первых лиц.

Приведем такой характерный случай. Михаил Иванович был прекрасным прогностиком и с большой точностью предсказывал падения и взлеты хозяйственной жизни России (несмотря на это позднее его обвинят в использовании лжеметодик и идеалистических подходов в экономике). После одного из таких сбывшихся прогнозов, указывавших на предстоящий экономический бум, ученого публично поблагодарил «за оптимизм» председатель Совета министров Коковцев. Позднее Михаил Иванович печатно отверг эту похвалу, сказав, что он не оптимист и не пессимист, а ученый, следующий логике развития реальности, вне зависимости от ожиданий политиков. После этого он предсказал ожидавший страну кризис. И этот его прогноз сбылся.

...Михаил Иванович умер в самом начале 1919 года, едва отметив свое 54-летие. К сожалению, он не дожил до того времени, когда В. И. Ленин напишет знаменитые слова о строе цивилизованных кооператоров, строе, где через кооперацию накрепко соединяется личный и общественный интерес, где и общественная собственность насквозь пронизана чувством хозяина. Не узнал он, что Ленин, судя по свидетельству его секретарей, в самом конце своей жизни вновь обратился к трудам крупного ученого и практика М. И. Туган-Барановского.

К счастью, Михаил Иванович не дожил до того времени, когда члены процветающих товариществ, коммун и кооперативов уже не по своей доброй воле эшелонами отправлялись за Семипалатинск и значительно дальше...

Незадолго до своей смерти он высказал наблюдение о зависимости человека, ученого, гражданина от общественного мнения. У человека в любом его социальном качестве только тогда находятся силы для борьбы с современными ему оппонентами, когда он рассчитывает на то, что общественное мнение будущего, общественное мнение потомков постарается его понять.

На кого рассчитывал он? Может быть, именно на нас? Наверное, так, ибо последовавшее сразу за ним поколение не утруждало себя сохранением какой-либо памяти о своем неординарном соотечественнике. Достаточно сказать, что в Национальном музее истории Украины не сохранилось ни одной реликвии, связанной с жизнью этого крупного ученого, который родился и умер в Украине, который внес, при всех своих ошибках и заблуждениях, несомненный вклад в развитие науки своей Родины, который, наконец, участвовал совместно с В. И. Вернадским в создании Академии наук республики. Нет о нем сведений и в Харьковском историческом музее, хотя ученый родился близ этого города и закончил физико-математический и юридический факультеты Харьковского университета.

О том, где и когда родился М. И, Туган-Барановский, можно подробно прочитать в старых энциклопедиях. Умер же он, как свидетельствуют некоторые современные справочники, «где-то под Одессой»...

Если у Михаила Ивановича когда-нибудь будет достойное его личности последнее прибежище, то на могильном камне можно написать посвященные ему слова некогда знаменитого академика Д. Н. Овсянико-Куликовского: «В его сложной и своеобразной натуре была глубоко заложена потребность свободы мысли и независимости мнений... Он всегда оставался самим собой – не представителем группы, не выразителем определенного течения, а своеобразной личностью, творчески перерабатывающей общее достояние идеи в нечто «совсем свое», «единственное в своем роде».

Впрочем, сам Михаил Иванович был бы, наверное, против того, чтобы после смерти удостоиться почестей как крупный ученый, мыслитель. Он-то ведь был всегда за то, чтобы человеку воздавали сполна и при жизни, и после смерти, ибо он есть человек – существо, равновеликое всему миру. Поэтому, может быть, в память о нем уместнее вспомнить другие слова академика: «Он принадлежал к счастливому клану людей, у которых на всю жизнь сохраняются лучшие черты детской психики: радость бытия, непосредственность переживаний, свежесть впечатлений, искренность и наивность душевного выражения. Свежестью и цельностью души веяло от его обаятельной личности».


1 Ленин В. И. А. И. Ульяновой-Елизаровой, 16 янв. 1896 г. // Полн. собр. соч. Т. 55. С. 21.
2 Туган-Барановский М. И. Теоретические основы марксизма. Москва, 1918. С. 90.
3 Туган-Барановский М. И. Социализм как положительное явление. Москва, 1918. С. 16.
4 Цит. по: Кудряшев Ю. Пути советского строительства (1917-1919 гг.). Москва, 1919. С. 14.
5 Гольцман А. Реорганизация человека. Москва, 1924. С. 6.
6 Там же. С. 11.
7 Бухарин Н. Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз. Москва; Ленинград, 1925. С. 92.
8 Богданов А. О социализме. Москва, 1917. С. 17.
9 Кий. Что такое социализм? Москва, 1917. С. 39.
10 Туган-Барановский М. И. Социализм как положительное явление. С. 87.
11 Туган-Барановский М. И. Теоретические основы марксизма. С. 188-189.
12 Чаянов А. В. Продовольственный вопрос. Москва, 1917. С. 14.
13 Туган-Барановский М. И. Социализм как положительное явление. С. 83.
14 Туган-Барановский М. И. Теоретические основы марксизма. С. 93.
15 Грушевський М. Початки громадянства (генетична соціологія). Прага, 1921. С. 12 (перевод наш – Д. В.).
16 Туган-Барановский М. И. Социализм как положительное явление. С. 83.
17 Там же.
18 Там же. С. 69-70.


Сергей Булгаков: политологические парадоксы
Сергей Николаевич Булгаков (1881-1944) в течение своей долгой и подвижнической жизни был трижды проклят. Оппоненты-ученые из леворадикальных кругов обрушивались на него за отступничество от материалистического мировоззрения, обвиняли в поповщине и мракобесии. Бывшие политические единомышленники проклинали его за предательство марксистской идеи. Консервативные церковные деятели объявляли ему анафему за отход от православной ортодоксии, за неканоническую трактовку церковных постулатов. Знаменательно то, что гневные слова, обличительные эпитеты и проклятья в адрес этого замечательного ученого и педагога, крупнейшего знатока российской духовной культуры, проницательного политика, самобытного религиозного мыслителя зачастую раздавались едва ли не одновременно из диаметрально противоположных научных, общественных и политических лагерей.

Было, было в учении философа, экономиста, политолога С. Н. Булгакова, а затем теолога и духовного наставника отца Сергия (в 1918 г. он стал священником) нечто такое, что вызывало единодушную ярость радикалов и консерваторов, атеистов и верующих, социалистов и монархистов. Может быть, именно то, что он не верил в чудо? Точнее, он категорически был против того вульгарного представления о чуде как тотальном благе, которое возникает из ничего и даруется за что-то, – представления, которое было столь распространено в его (да и не только в его) время.

Булгаков честно и открыто выступал против тех политических течений, философских и даже религиозных доктрин, которые обещали скорый и безболезненный приход всеобщего и безмятежного счастья.

А обещали все. Причем громче всех обещали именно политики, поскольку обещания – это универсальное горючее, которым заправляются политические машины всех марок вот уже несколько тысяч лет.

Кроме того, многих друзей и недругов Сергея Николаевича крайне раздражало то, что ему совершенно не было присуще чувство мести. Если прав наш современник, утверждающий, что свободным человеком движет стремление к свободе, а рабом движет жажда мести, то можно утверждать, что политик и политолог Булгаков был одним из весьма немногих в данной сфере, кто полностью «выдавил из себя раба». Он даже не боролся со своими политическими противниками, поскольку считал, что можно проиграть, борясь с самым слабым недругом, приняв его правила борьбы и тем самым превратившись в его alter ego, зеркально переняв все его пороки и недостатки.

Такие особенности мировоззрения Булгакова, очевидно, обусловили и то, что его имя пока еще менее известно по сравнению с возвращаемыми теперь именами высланных, выехавших в 20-е годы из нашей страны или репрессированных мыслителей. Многие идеи, популярные сегодня, почувствовали бы себя весьма зябко под холодным и беспристрастным взглядом угрюмого старца. Мы все истосковались по благим вестям, по крупицам счастья, мы еще хотим верить в то, что сбудутся обещания политиков, что возможны пусть не чудесные, но хоть какие-нибудь перемены к лучшему. Эта вера, может быть, и является последней опорой нашей жизнестойкости, если не считать, конечно, неприязни и зависти к недругам.

В такой атмосфере нелегко внимать мыслителю, который не обнадеживает, но остерегает, не утешает, но предупреждает, не обвиняет, но прощает, не обещает, но требует усилий. Требует от личности и общества полной честности, духовной смелости и интеллектуального мужества, напряженной душевной работы, новых взглядов на то, что и так кажется слишком новым.

Тем не менее делать вид, что неожиданных, порой парадоксальных выводов отца Сергия не существовало, вряд ли полезно. В период нашей небывалой политизации представляется важным выделить из колоссального и многообразного творческого наследия Булгакова именно его политологические взгляды, причем именно те из них, которые максимально отличаются от нынешних общепринятых. Ведь чем дальше отстоят друг от друга точки зрения на один и тот же предмет, тем шире поле поиска оптимальных решений.


Гуманно ли гуманизировать политику?
Самым, пожалуй, неожиданным покажется современному читателю вывод Булгакова о неплодотворности идеи гуманизма, его скепсис по отношению к политическим попыткам воплощения этой идеи. Но не стоит, очевидно, спешить с обвинениями. Необходимо по порядку рассмотреть все аргументы отца Сергия, предваряя их следующим уточнением.

Дело в том, что столь популярные недавно идеи, которые многим казались новыми, а именно – гуманного социализма, социализма «с человеческим лицом», были достаточно распространены уже в начале века, вплоть до 20-х годов. И у нас, и за рубежом. Тогда существовали и разрабатывались как раз те теоретические модели социализма, где человек выступает самоцелью, где торжествуют общечеловеческие ценности, где права личности имеют приоритет над правами коллектива и государства.

Обществовед И. А. Давыдов, например, писал в предисловии к своему переводу книги французского ученого Лебушера «Гильдейский социализм» следующее: «Человек как самоцель... во всем богатстве и многообразии сокрытых в нем возможностей становится целью, средством, проводником и прежде всего творцом истинно свободных форм гражданской жизни»1. Сам же Лебушер и его единомышленники рисовали идиллическую картину социалистического общества, где в центре внимания стоит не государство и коллектив, а личность производителя, где главными задачами считаются не проблемы распределения, а производственные и общественные права человека.

Булгаков неожиданно подверг критике не только наш доморощенный вариант тоталитарного казарменного социализма, но, как ни странно, и модели социализма «гуманизированного», казалось бы, совпадавшие с его антропоцентристскими мечтаниями. Более того, он недвусмысленно предостерегал конкретных политиков от выбора гуманизма как единственного критерия верности, реальности выбранного политического курса и принимаемых решений.

Да, понятие «гуманизм» едва ли не самое популярное ныне. Вместе с тем редко кто расшифровывает суть и свое понимание данного понятия. Булгаков, однако, верный научной корректности, давал исчерпывающие характеристики всех категорий, которыми он оперировал.

Гуманизм Булгаков определял прежде всего как полное доверие природе человека, совершенству его потребностей и желаний. И именно эту особенность, чреватую, по его мнению, многими опасными последствиями, демонстрировало социалистическое учение. В одной из основных своих работ – «Христианство и социализм» – он писал: «Социалистическое учение о человеке, без различия оттенков, имеет в своей основе веру в беспредельную способность человеческой природы к совершенствованию, если только она поставлена в соответствующие условия»2.

При этом подчеркивалось, что социализм по сути – это и есть частное следствие, порождение и разновидность гуманизма, а не исходный путь движения к последнему, как зачастую трактуют.

Вот эта-то гуманистическая сущность, подоплека социалистического учения, по мнению Булгакова, приводила на практике к целому спектру доктринальных ошибок или упущений и – вот в чем главный парадокс – порождала многие антигуманные политические стратегии.

Социализм, будучи массовым политическим движением, ориентированным на немедленные политические и социальные результаты, в силу своей гуманистической установки должен был исходить из презумпции совершенства потребностей и желаний самых широких масс. То есть, если гуманизм Возрождения обожествлял природу творческой личности, воспевал совершенство лучших представителей рода человеческого, то политический характер социалистического гуманизма требовал делать то же самое по отношению к целым общественным классам.

Подобный тотальный, статистический гуманизм, нивелировавший потенции и качества «высших» и «низших» личностей, заставлял чудовищно упрощать природу человека. Сама мысль, отмечал Булгаков, о губительной стихии страстей, «о трагических противоречиях человеческой природы далека социалистическим верованиям. Их представление о человеке вообще бедно и поверхностно. Для большинства этих учений человеческая природа есть просто tabula rasa, чистая доска, на которой пишет то или другое содержание социальная среда»3.
Соответственно социализм либо отделывался скороговоркой, либо оказывался «безответен перед основным вопросом, что же такое человек, какова природа человеческой личности, человеческого общества»4. (Булгаков считал, что лишь Фурье был единственным социалистом, кто вообще поднимал вопрос о «социалистической антропологии» и не растворял человека в социологии.)

Из таких, казалось бы, весьма абстрактных предпосылок социализма вытекали следующие вполне ощутимые политические последствия.

Во-первых, соединение гуманизма с классовым учением приводило в области политического прогнозирования и целеполагания, говоря словами самого отца Сергия, «к новейшего покроя апокалиптике, т. е. вере в чудо», против чего он категорически был против. Можно не соглашаться с Булгаковым, когда он называет всех социалистов – от Маркса и Лассаля до большевиков – апокалиптиками, но проследить за его мыслью стоит.

Незнание природы человека не освобождает политических лидеров от ответственности. Тем более ответственны те, кто знает, но игнорирует особенности этой природы. Для отца Сергия, думского политика и священника, безусловно любившего свой народ и поэтому знавшего его (познать «душу народа», считал он, можно лишь любовью), были очевидны не только прекрасные, но и греховные качества натуры простого человека.

Жестокость и зависть, лень и жадность – далеко не исключительные качества в народной среде. «Ведь надо правду сказать, – горько иронизировал Булгаков,– что работать мы не любим и не умеем, сверху и донизу». На это указывали и многие его выдающиеся коллеги, в частности Н. И. Бердяев, В. Г. Короленко и др. (Может быть, стоит обратить внимание на такую закономерность: многие российские «поповичи», выходцы из среды провинциальных священников или же сами священники и писатели зачастую оказывались бульшими знатоками и реалистами в оценке качеств «субъективного фактора» политических явлений, чем профессиональные политики.)

Поэтому-то Булгаков и называл апокалиптиками тех, кто обещал, что после революции все негативные качества людской природы будут за несколько лет исправлены новой социально-политической средой и наступит чудо явления нового прекрасного человека, нового гармоничного общества, новой семьи, коллектива и т. д.


В концепции же самого ученого все это может произойти, но не через чудо, а через колоссальный долговременный духовный труд человека над самим собой, через веру в Христа как эталон современной личности, через подвижничество отдельных людей.

Во-вторых, вульгарно-гуманистическая подоплека социализма, считал Булгаков, неизбежно приводит к мещанству, популизму в политике. Обожествляя элементарные, в основном экономические желания, потребности, интересы простого человека и целых классов, социалисты, помимо даже своей воли, становятся проводниками бесперспективной, бескрылой, сиюминутной политики.

Обвинения отца Сергия суровы: «Своей проповедью мещанства социализм обедняет, опустошает душу народную. Он сам с ног до головы пропитан ядом того самого капитализма, с которым борется духовно, он есть капитализм навыворот... Он может организовать массы для достижения элементарных целей на почве экономической борьбы, но при этом незаметно принижает их духовно... Поэтому социализм так легко вульгаризируется, т. е. разменивается на самую мелкую ходячую монету, сливается и отождествляется с самыми простыми и житейскими требованиями»5.

Эта нацеленность всех политических действий и решений на первейшие «житейские требования» масс (что, казалось бы, весьма похвально) обусловливает низкий творческий потенциал нового социально-политического строя. В талантливом художественно-публицистическом произведении «На пиру богов (Pro et contra)» отец Сергий устами своего героя, сельского богослова, с горечью восклицает: «Как бездарна и уродлива русская революция: ни песни, ни гимна, ни памятника, ни жеста даже красивого. Все ворованное, банальное, вульгарное»6. Иначе говоря, ученый по сути предупреждает о ловушке, которую готовит подобный гуманизм: борясь лишь за самое необходимое, в итоге не получаешь ничего.

Кроме того, такой гуманизм по существу рождает антигуманизм. Антигуманность по большому счету проявляется в «духовном каннибализме» – «пожирании предков», т. е. в поразительном равнодушии к своим предшественникам. Культ сиюминутных житейских требований, объявление их самыми важными приводит к забвению таких исконных человеческих ценностей, как историческая преемственность, благодарность предкам.

Тот же булгаковский alter ego – сельский богослов – утверждает, что распространенность мата в большевистской среде – это не следствие низкого культурного уровня, а скорее принципиальная позиция – поругание всяческого материнства, всего того, что тебя породило,– истории, религии, родства – во имя сиюминутных целей. А это одна из самых страшных и разрушительных форм антигуманизма.

Тоталитарный гуманизм, по Булгакову, антигуманен не только по отношению к предкам, но и к потомкам. Потакая меркантильным потребностям и инстинктам масс, такой своего рода «социал-гуманизм» обречен обкрадывать потомков, закладывая основы губительной для них экологической политики. Отношение к природе, предупреждал он, будет «столь же корыстным и нелюбовным, предпринимательским, как и теперь, отчуждение от матери-земли, которую так умели чувствовать народы и научали чтить многие религии,– здесь как бы увековечивается. Отношение к природе в социализме только хозяйственно, а потому и корыстно, ограничено данными потребностями»7.

При всем при том отец Сергий не был, как его пытались представить, принципиальным противником социализма. Когда Высшее Церковное Управление поручило ему составить проект о вероучительном определении природы социализма, он выступил против церковного осуждения (анафематствования) этого строя, как того желали некоторые члены ВЦУ. «Церковное «анафематствование» социализма и превращение его в «жупел», – остерегал он своих оппонентов,– не только не имеет для себя никаких оснований, но и явилось бы подлинным религиозным соблазном»8.

Булгаков приветствовал те цели, которые ставит социализм, – осуществление социальной справедливости, борьбу с бедностью, безработицей. Но он же был и против, когда социализм декларировал себя единственной и высшей правдой, когда от имени гуманизма сытость объявлял счастьем, а безоблачное счастье ставил выше пусть мучительного, но истинно духовного роста личности. Строй должен измерять свои действия не велениями и хотениями толпы, объявляя это гуманизмом, а достоинством личности, совершенством души человека и души народной. Утилитарный же гуманизм забывает напрочь душу. Стремясь, как он воображает, удовлетворить первичные потребности людей, в итоге он не удовлетворяет ни первичных, ни высших потребностей.

Поэтому столь страстно адресует современным и будущим политикам отец Сергий свое предостережение:

«Страна наша переживает теперь всесторонний и глубокий кризис, государственный, хозяйственный, культурный, и к изврачеванию этой болезни направлены все усилия и заботы живых элементов нашего общества. Но пусть важность и величие этих преобразовательных задач, заботы о хлебе насущном не заставляют забывать и о душе народной, об ее здоровье и росте, о сохранении ее от деморализации, от разложения. Ибо с растлением души народной мы утрачиваем фундамент, на котором зиждется все настоящее и будущее России, – и ее государственность, и народное хозяйство, и национальная культура»9.

Чуждый, по его собственной терминологии, «демократического гамлетизма», Булгаков произносил подобные слова не для заигрывания с народом, не во имя лести массам, чего не могли избежать крупнейшие политики и прошлого, и настоящего. Как ученый и богослов, он просто констатировал очевидный для себя факт: оскудение души несет для народа не менее страшные последствия, чем утрата души для отдельной личности.


Дает ли свобода свободу?
С. Н. Булгаков как политический мыслитель, подобно другим представителям своего круга, был рожден из идеи абсолютной ценности индивидуальной свободы и прав человека. В то время как марксизм все экономическое строение общества выводил из первичной «клеточки» – капитала, либерализм все политическое устройство общества сводил именно к свободе индивидуального выбора личности и правовым ее гарантиям.

И хотя мыслитель очень осторожно пользовался эпитетом «священный», – там, где речь шла о свободе, он смело пускал его в ход: «Руководящее начало, которое дается философским идеализмом и религиозным миропониманием как основа государственной, экономической и социальной политики, есть идея абсолютного достоинства личности. Идея свободы и прав человеческой личности, «естественных и неотчуждаемых прав человека и гражданина» – таков этот священный принцип. И этого принципа не много и не мало, а как раз достаточно для обоснования всех освободительных стремлений нашего времени»10.

С позиций идеи свободы Булгаков, как и многие его тогдашние однодумцы, подвергал критике социалистический идеал, упрекая его, впрочем, не в утопичности (как это делают ныне), а, напротив, в излишней меркантильности, приземленности. Он считал его «бескрылым, рабским и ограниченным, хотя социализм и гордится обычно своей революционностью и радикальностью»11.

Вместе с тем отец Сергий был одним из немногих мыслителей, кто не боялся говорить и о «наркотической», разрушающей силе свободы. Свободу, считал он, нельзя давать духовно не подготовленным людям, тем, кто не может ею разумно распорядиться. Поэтому, выступая, с одной стороны, против того, чтобы сводить великую и священную идею к узкоконъюнктурному набору политических свобод, Булгаков, с другой стороны, предупреждал, что и эти последние могут достаться не тем людям.

С этих позиций он, в частности, критиковал одну из базовых лозунговых свобод социалистов того времени – право трудящихся на отдых. Вряд ли Булгаков рассчитывал, что его – ученого, общественного деятеля, выступающего против продления досуга рабочих,– поймут. Но он никогда не боялся быть непонятым и потому изрекал крайне непопулярные, но глубоко продуманные, проверенные его наблюдениями и логикой слова:

«Не всякое сокращение рабочего дня, обеспечивающее не только отдых, но и досуг, является безусловным благом. Нужно не только хозяйственно, но и духовно дорасти до короткого рабочего дня, умея достойно употребить освобождающийся досуг. Иначе короткий рабочий день явится источником деморализации и духовного вырождения рабочего класса... Тем не менее именно такая свобода от хозяйства, или некоторое сверххозяйственное состояние, составляет мечту социализма»11.

Иначе говоря, несвоевременная, дарованная не готовому к ней субъекту свобода может стать искушением, источником различных социальных бед и даже причиной... несвободы. Последнее происходит тогда, когда человек убеждается в обременительности и даже опасности свободы и начинает бояться использовать ее даже в тех полезных дозах, к которым он духовно, нравственно, культурно готов.

Выход из этого парадоксального состояния Булгаков видит в религии, в том внутреннем контроле над сознанием и телом, который дает вера. Он полагал, что именно религия, даря человеку свой собственный, воспринимаемый не как насилие, а как высокое нравственное состояние, контроль, дает ему возможность сполна использовать любую свободу, включая политическую. Имея внутри себя такого неусыпного цензора, человек не боится действовать свободно и никогда не нанесет своими свободными действиями вред себе и ближнему. Если перевести эту мысль на язык современных ассоциаций, то вера – это тот надежный тормоз, который позволяет гонщику развивать любую доступную ему скорость.

Отголоски подобных парадоксальных сюжетов можно встретить у многих философов и политологов, на которых Булгаков оказал влияние. Очень близка к ним, например, доктрина Н. А. Ильина (1882-1954), касавшаяся соотношения демократии и общественной иерархии (рангов). Ученый считал, что подлинная демократия имеет своей основой не формальное равенство, а ранжирование общества, его деление на своего рода «высших» и «низших», но не по классовому, а по интеллектуальному и нравственному признаку. Демократическое равенство, считал он, – это прямой путь к тоталитаризму черни, охлоса.


Путь России
Одна из главнейших тем в философском и политическом творчестве Сергея Булгакова – судьба России. Мыслитель постоянно и мучительно всматривался в прошлое и будущее своей Родины, пытался понять, откуда вышла Россия, куда идет и куда может прийти. В то время как многие называли ее задворками Европы, он со спокойным достоинством замечал:

«Россия... есть существенная и необходимая часть духовного организма Европы, а не простая ее провинция... Без России и сама Европа не может стать настоящей Европой, достигнуть своего предназначения, приблизиться к окончательной зрелости...»12

Глубоко веря в будущее России, горячо ее любя и прекрасно зная, отец Сергий брал на себя колоссальную ответственность давать советы целому народу. Его угнетала мысль о том, что его народ (под которым он понимал славянство) не избежит искушения пойти по пути подражания более благополучным на данный момент народам и тем самым потеряет себя, так и не догнав других. Почему он неустанно повторял: «Мы должны стать самими собою, должны осуществить себя самих – вот долг нашей жизни, историческая задача нашего национального бытия»13.

Утеря Россией самобытности, по мнению ученого, может стать трагедией не только для нее, но и для всего мира, для «судеб человеческих»: «Иметь индивидуальность есть не только право, но и обязанность, есть не только мощь, но и ответственность, ибо каждый должен дать отчет перед Богом за свой именно талант: каждому народу и даже каждому индивиду в известной мере вверяются судьбы мира – в той его точке, которая соответствует его бытийному центру, его творческой личности»14.

Булгаков полагал, что не только экономическая мощь (чем могут обладать и другие народы), не только военная сила (что преходяще) определяют будущее народа, а именно то уникальное родовое качество, которым он обладает в большей по сравнению с другими мере. Вот суть этого качества: «В русской душе всегда жила скорбь за всех, печалование о судьбах всего мира, вселенское самопознание»15. И предупреждает, что лишь сохранение этого качества рано или поздно, но непременно приведет к тому, что славянство будет играть определяющую роль в мире, осознавшем бесперспективность того, что дает сиюминутные выгоды: эгоцентризма, «разумного эгоизма» и т. д.

В то же время Булгаков понимал, очевидно, тщетность пестования благородных и уникальных национальных духовных качеств без должного материального обеспечения. Об этом свидетельствует скрытый сарказм в речах других героев его произведения «На пиру богов». Так, дипломат с горечью замечает: «Без России благополучно обходимся, а вот без хлеба да без сахара действительно трудновато». Другой герой – писатель – следующим образом иронизирует над собой: «За последние 15 лет я совершенно перестал ездить за границу, и именно из-за того, что там так хорошо жилось. Я боялся отравиться этим комфортом, от него можно веру потерять»16.

Воистину: не хлебом единым жив человек (или народ), но и не духом святым (даже если это дух национальный)!

Отчетливо видит Булгаков и те преграды, которые могут встать на пути возрождения России, обретения ею своей, не взятой с чужого плеча, а выстраданной и достойно весомой роли в истории и мире. Одной из таких преград он считал утрату русскими национального самосознания.

Еще один его герой – общественный деятель – изрекает: «Вот это-то и приводит меня в отчаяние: ведь все инородцы имеют национальное самосознание. Они самоопределяются, добывают себе автономии, нередко выдумывают себя во имя самостийности, только за себя всегда крепко стоят. А у нас ведь нет ничего: ни Родины, ни патриотизма, ни чувства самосохранения даже»17.

Другую преграду Булгаков видел в чрезмерной политизации российского общества, неумении подняться выше интересов частей общества во имя интересов целого. Так, наверное, можно понять следующую нелицеприятную характеристику: «Печальная черта русских да и вообще славянства: из-за партийных распрей забывать о России»18.

Нет, думается, смысла говорить об актуальности этих слов отца Сергия, всегда считавшего, что чрезмерная политическая, партийная ангажированность людей неизбежно сопровождается утерей многих духовных качеств и чувств, таких как патриотизм, непосредственность, искренность и т. д.

Нет, думается, смысла говорить и о важности, вопиющей злободневности и таких его пророческих слов: «Теперь, когда начинается общий весенний ледоход, ни одна доктрина и ни одна общественная группа, как бы ни была она значительна, не может и не должна претендовать на монопольную роль в деле национального возрождения. Задача теперешнего момента, по моему глубокому убеждению, состоит не в размежевании и враждебном обособлении прогрессивных фракций и различных общественных групп, но в соединении всех рек и ручейков в один мощный исторический поток, способный смыть своим течением все плотины, его задерживающие»19.

Впрочем, удивляться подобным пророческим призывам, наверное, уже не следует. Как видим, Булгаков отдал много времени и сил, чтобы доказать наличие особого «духовного сродства» между весьма отдаленными эпохами.


Политологические максимы отца Сергия
В обширном и разнообразном наследии Булгакова есть немало интереснейших политологических идей, изложенных лапидарно, афористически, в виде максим, не получивших пространного и подробного развития. Некоторые из них просто нельзя не вспомнить.

Сегодня, когда порой звучат призывы соединить политику с религией, когда религию уже используют в своих политических целях и правые, и левые движения и партии, актуально звучит такое предупреждение мыслителя: «Нередко высказывается пожелание о том, чтобы у нас возникла самостоятельная партия христианских социалистов. Однако едва ли можно разделить это пожелание. Пусть социалисты делаются христианами, а через то христианизируется и их социализм, но выступать с проповедью особой партии христианского социализма – это значит принижать вселенские глаголы христианства и саму Церковь ставить в положение партии.

При этом грозит опасность особого, социалистической клерикализма, при котором социализм оказывается только средством для уловления душ, либо же он-то и представляется главной целью, для которой лишь средством является христианство». И далее: «Для Церкви несовместимо сливаться с какой бы то ни было партией как союзом относительным, условным и временным, и вселенская правда ее не должна закрываться какими-либо преходящими формами»20.

Другая максима отца Сергия предостерегает от xapaктерной болезни, о которой мы уже говорили и через которую обычно проходят лишь весьма слабо развитые страны,– болезнь чрезмерной политизации. То, что мы порой считаем нашим общественным достижением, для мыслителя было общественным недостатком, а именно: «Преобладание политики в жизни людей неизбежно сопровождается оскудением непосредственности, рационализированием и механизированием жизни»21.

Скептически и неприязненно воспринимались Булгаковым обещания политиков-социалистов в случае их победы в борьбе за власть покончить с людскими страданиями. Он считал, что, во-первых, подобные обещания носят декларативный, популистский характер и в принципе невыполнимы. А во-вторых, они некорректны в самой постановке целей: «Христианство не только не верит в то, чтобы страдание в человеке могло быть побеждено социализмом, но и не видит в том ничего желательного, ничего идеального. Напротив, это было бы духовным падением для человека, понижением его существа. Ибо не для счастья рожден человек и не к счастью должен он стремиться, но к духовному росту, который совершается лишь ценой борьбы, страданий, испытаний»22.

Несколько неожиданной является булгаковская точка зрения на бюрократию. В то время, когда крайне модным было бичевание бюрократии – этому посвящались целые книги, полные обличений и ненависти (одна из них называлась «Враги народа»), Булгаков, верный своему правилу – как можно всестороннее анализировать все общественные феномены, позиции всех социальных слоев и политических сил, устами своего персонажа замечает: «Вот для них (интеллигенции. – Д. В.) нет более презрительного названия, как «бюрократия», а есть ли у нас более дисциплинированная, ответственная, работоспособная группа образованных деятелей, нежели эта самая бюрократия? Сама-то интеллигенция показала себя у власти, к чему она пригодна, кроме говорильни»23.

...Недавно жизнь преподнесла еще один парадокс, связанный с именем отца Сергия. В газетах промелькнуло небольшое сообщение: в г. Ливны Орловской области разрушается, застраивается нашими «знаменитыми» многоэтажками сохранившая свой былой колоритный облик улица Дзержинского, ранее Ново-Никольская (в честь храма св. Николая, разрушенного после революции). Именно здесь родился, рос и формировался Сергей Николаевич Булгаков. Может быть, нам уже мало нашей «славы» людей, изгоняющих пророков из своего Отечества, и мы уже изгоняем саму память о них?


1 Давыдов И. А. Предисловие // Лебушер. Гильдейский социализм. Москва, 1924. С. 66.
2 Булгаков С. Н. Христианство и социализм. Москва, 1917. С. 26.
3 Там же.
4 Там же. С. 29.
5 Там же. С. 31.
6 Булгаков С. На пиру богов (Pro et contra) // Из глубины. Москва; Петроград, 1918. С. 115.
7 Булгаков С. Н. Христианство и социализм. С. 18.
8 Булгаков С. Н. Православие и социализм // Социол. исслед. 1990. № 3. С. 111.
9 Булгаков С. Два града: исследование о природе общественных идеалов.Москва, 1911. С. 50.
10 Булгаков С. От марксизма к идеализму. Санкт-Петербург, 1903. С. XXI.
11 Булгаков С. Христианство и социализм. С. 15.
12 Булгаков С. Война и русское самоопределение. Москва, 1915. С. 29.
13 Там же. С. 53.
14 Там же.
15 Там же. С. 57.
16 Булгаков С. На пиру богов. С. 79, 82.
17 Там же. С. 100.
18 Там же. С. 91.
19 Булгаков С. от марксизма к идеализму. С. VII.
20 Булгаков С. Христианство и социализм. С. 39.
21 Булгаков С. Философия хозяйства. Москва, 1912. С. 268.
22 Булгаков С. Христианство и социализм. С. 40.
23 Булгаков С. На пиру богов. С. 112.


Михаил Грушевский – президент и ученый
Михаил Сергеевич Грушевский (1866-1934) не без оснований считается одной из наиболее трагических фигур первой трети столетия. Первый президент Украинской Народной Республики, которого люди называли «батькой», он стал очевидцем гибели своего политического детища. Основоположник целой научной школы, он был свидетелем ее разгрома. Автор двух тысяч научных, публицистических и литературных трудов, он пережил уничтожение многих из них. Умирал он, преданный многими своими учениками и помощниками, в предчувствии репрессий над дочерью и близкими.

О превратностях судьбы этого известного ученого (хотя до недавних пор о нем было известно более за рубежом, чем у нас), незаурядного политика и писателя в последнее время уже поведали ряд изданий, один за другим появляются из небытия его труды, в том числе фундаментальные исследования – десятитомная «Історія України-Руси» и шеститомная «Історія української літератури».

Вместе с тем интерес к этой могучей и противоречивой фигуре пока еще явно однобок. Грушевский возвращается к нам более всего как крупнейший историк Украины, в какой-то степени как литератор. Хотя в реальности диапазон его творчества был значительно шире. Еще мало кто знаком, например, с его социологическими работами, написанными в период, когда он руководил в эмиграции Украинским социологическим институтом. В одной из таких крупных общесоциологических работ – «Початки громадянства» – ставился, в частности, вопрос о создании социально-политической прогностики, футурологии.

Весьма мало освещено и отдельное направление в исследованиях ученого, которое с полным основанием можно назвать политологическим. По оригинальности постановки и решения ряда проблем, связанных с политической жизнью общества и нации, Грушевский вполне может считаться не только крупным историком, но и самобытным политологом своего времени. Среди незаслуженно забытых работ такого рода наиболее емким видится труд «Освобождение России и украинский вопрос» (1907 г.), где политологические доктрины автора выступают во вполне завершенном виде.


Главная тема – суверенитет
Центральным, всеподчиняющим направлением политологических исследований Михаила Грушевского была, безусловно, проблема национального самоопределения. Положения и выводы, которые удалось ему сформулировать, до сих пор сохранили свою научную и политическую актуальность.

Из всех специалистов, когда-либо занимавшихся вопросами политических условий, гарантий, предпосылок достижения нациями своей суверенности, независимости и самостоятельности, ни один, пожалуй, не обладал таким фундаментальным знанием истории европейских народов и прежде всего, конечно, Украины и России, как Грушевский. Собранный, систематизированный и проанализированный им громадный архивный материал многих стран, запечатливший судьбы, чаяния и борьбу народов на протяжении столетий и даже тысячелетий, позволял ему аргументированно и уверенно говорить об объективных законах и закономерностях, подчиняющих себе политическую жизнь наций, народностей, этносов.

Один из таких базовых законов можно было бы, пользуясь бытующей ныне политической лексикой, назвать законом суверенизации. Суть его изложена Грушевским максимально концентрированно, четко и лаконично: «Полная самостоятельность и независимость являются последовательным, логическим завершением запросов национального развития и самоопределения всякой народности, занимающей определенную территорию и обладающей достаточными задатками и энергией развития»1.

Это положение, способное своей спокойной внутренней силой украсить любую конституцию, обращает на себя внимание политологов и политиков-практиков следующими моментами.

Во-первых, из него вытекает, что стремление к национальной самостоятельности в своей глубинной основе не является следствием чьей-то субъективной, частной воли. Не экстремисты и националисты в конце концов побуждают народности продвигаться к самостоятельности (или бороться за нее при возникновении препятствий и противодействий), а объективная логика общественной жизни, вызванная объективными же потребностями, насущной необходимостью саморазвития. Поскольку народность, как и любая сложная социальная система, не может не саморазвиваться. Отсутствие последнего процесса означает регресс, застой, гибель.

Во-вторых, самостоятельность и независимость народа Грушевский, обладавший не только обширнейшими научными знаниями, но и практическим политическим опытом, связывал не только с его территориальными владениями (что было бы достаточно тривиально), но и с определенными задатками народных масс. Пожалуй, он одним из первых исследователей и горячих сторонников национальных свобод высказал мысль о том, что независимость личности невозможна без таких ее задатков, как способность к развитию основ гражданствования, умение быть компетентным и ответственным гражданином своей страны.

Особо обратим внимание на то, что возможность самостоятельности ставится мыслителем в зависимость от «энергии развития» народа. По сути, здесь Грушевский предвосхитил интересную и плодотворную концепцию оригинального современного этнографа Льва Гумилева о том, что каждый народ, этнос проходит различные своего рода энергетические стадии, в зависимости от которых может либо приобретать, осваивать все новые степени собственной свободы и независимости, либо утрачивать и то, что имел. (Кстати сказать, Гумилев считает, что славянские народы – это молодой энергетический суперэтнос, еще только набирающий силу.)

Замыкая свободу, политическую независимость нации и возможность ее развития в единую логическую цепь, Грушевский, будучи тонким и умелым диалектиком, в принципе отрицал наличие жесткой, неумолимой взаимосвязи между первым и вторым. Многим его современным поклонникам, наверное, странными покажутся такие его слова: «Народность для своего развития не нуждается непременно в политической самостоятельности»2.

Но суть в том, что отсутствие такой нужды возможно лишь в идеале, когда та или иная нация сосуществует с другими при эффективном общественном устройстве, рациональном и умном государственном управлении и т. д. Поскольку же такое общественное благолепие труднодостижимо, нация вправе защищать свое естественное стремление к развитию именно политической самостоятельностью. Ибо «эта самостоятельность,– отмечает Грушевский,– при отсутствии особенно благоприятных условий (как, например, из рук вон плохой государственный строй, неблагоприятное международное положение и т. п.) является наибольшей гарантией полного и нестесненного национального развития, обеспечением от эксплуатации экономических и культурных сил народности на чуждые ей цели чужим государственным строем и т. д.»3

То есть многонациональному государству, из которого народы пытаются вырваться к политической свободе, остается пенять только на самого себя: на свое рутинное устройство, нерациональную экономику, искаженную культурную политику.

Осторожный, взвешенный подход Грушевского к проблемам политической самостоятельности, который он проводил и в своей государственной деятельности, объясняется, очевидно, тем, что для него был достаточно очевиден другой политический закон, касающийся характера подверженности государств позитивным и негативным воздействиям.

Еще со времен Древней Греции или Древней Руси, историю которых ученый знал блестяще, наиболее мудрым политикам было известно: чем меньше государство, тем более отзывчиво оно как на позитивные, так и негативные действия своих правительств. Крупное государство, обладающее большой инерционной массой, может ждать годы, пока появятся видимые экономические, социальные и прочие результаты самых мудрых политических решений и действий. Относительно же некрупное государство подобные действия могут едва ли не сразу привести к процветанию. Но зато всего лишь один-два неверных политических шага способны буквально погубить такое государство, хотя его громадный собрат еще долго будет стойко переносить множество самых абсурдных решений и действий своего правительства.

Поэтому, борясь за выход из крупных политических конгломераций, стремясь к собственной государственности и политической независимости, нация должна быть прежде всего уверена, что сможет выпестовать, воспитать в своей среде разумных, толковых, дальновидных государственных мужей, которые не подведут ее к краю гибели своей бездумной и неэффективной деятельностью.

Важно отметить, что при решении самых различных вопросов национальной политики Грушевский целенаправленно внедрял в сознание своего окружения важность таких принципов, как скромность и последовательность (хотя, может быть, как большинство людей, не всегда следовал этим принципам). Скромная, неброская напористость, методичная последовательность в исследованиях и действиях – вот каким виделось ему оружие политолога и политика.

Являясь, пусть и недолгое время, лидером целой республики, Грушевский зачастую старался держаться несколько в тени, часто скрываясь за коллективной подписью, делегируя своим коллегам право на важнейшие и престижные государственные переговоры. Видимо, он очень тонко чувствовал громадное различие между политическим лидером и политическим вожаком, между политиком, работающим ради блага нации, и политиканом, стремящимся к собственной популярности путем эксплуатации национальных чувств народа.

Кстати, последний политический типаж очень верно и метко описал соратник по государственной работе и одновременно язвительный критик Грушевского – Владимир Винниченко. Это колоритное определение, с которым наверняка было знакомо украинское политическое сообщество того времени, стоит привести полностью: «Во времена острой борьбы нескольких социальных течений, в периоды невыясненности ситуации один за другим у всех наций появляются так называемые национальные герои, которых обстоятельства выталкивают на гребень волн. Они легки, как пробка, и потому могут удержаться даже на пене. Они чрезвычайно славолюбивы и потому, оказавшись на гребне, легко верят в то, что они выше всех, проникаются этой верой и настолько проникаются, что своей верой заражают других. Славолюбие заставляет их любой ценой и всяческими способами держаться высшей точки. Для этого они во весь голос о себе кричат, суетятся, становятся в позы перед массами и обставляют свою личность торжественными процедурами, которые гипнотически воздействуют на обывателя.

Национальные герои не любят зависимости от мировоззрений – классов, партий. Когда они имеют какие-либо убеждения,– а эти убеждения мешают им держаться на пене, тянут их вниз,– они охотно отрывают от себя эти убеждения, отбрасывают их, выходят из партий, становятся еще легче и возносятся еще выше. Они охотно принимают ответственность «только перед нацией и своей совестью»4.

Михаил Грушевский менял свои политические взгляды, симпатии, выходил он и из своей партии. Однако делал это не ради, а чаще вопреки своей национальной популярности. Не героем он был, а ученым, стремящимся не к славе, а к истине, к возможности говорить народу правду, какой бы горькой и суровой она ни была.


Межнациональные отношения
Сегодня Грушевского чаще всего представляют как государственного и духовного лидера именно украинского народа. Однако такой взгляд существенно сужает значение его теоретической и практической деятельности. Занимаясь серьезнейшими проблемами межнациональной политики, он никогда не ограничивал свои интересы освобождением только украинской нации. Глубокие наблюдения и размышления ученого и политика касались многих народов, в особенности русского.

Грушевский был одним из тех теоретиков, кто высказывал предупреждение о том, что русский народ не сможет в будущем эффективно решить большинство политических, экономических, социальных и духовных проблем, если не разрешит проблему межнациональную, без чего, считал он, немыслимо ставить задачу создания здорового гражданского общества, правового государства.

Сформулировав эту необходимость, ученый обрисовал и механизм ее реализации, к которому мы, кстати, подошли лишь сегодня: «Проблема настоящего исторического момента – освобождение России из пут старого режима и претворение ее в свободное и благоустроенное государство – не исчерпывается созданием условий свободного гражданского существования, ни даже переустройством, точнее сказать – улучшением ее социально-экономического строя. Рядом с этими задачами стоят другие, без удовлетворительного разрешения которых ее освобождение будет весьма неполным. Россия – «империя народов», среди которых государственная народность составляет меньшинство,– не может развиваться свободно и успешно, пока в этом переустройстве не будет обеспечено свободное и нестесненное существование и развитие ее составных частей – ее народов, пока в ее развитии, движении, прогрессе эти народы не будут видеть залога своего развития и прогресса. Без превращения России в свободный союз народов немыслимо полное обновление ее, полное освобождение от мрачных пережитков прошлого»5.

Читая эти слова, нельзя не выразить сожаления, что Михаил Сергеевич Грушевский вернулся ко всем нам столь поздно. Но не поздно, наверное, еще раз прислушаться к той основной мысли, которую он старался провести во всех своих политических и исторических трактатах: только свободный союз свободных народов и нравствен, и экономически эффективен. Говоря иначе, ни одному народу нельзя строить собственное благополучие за счет унижения и стеснения других.


Политические настроения и политическая реальность
Одним из главных достоинств политологических изысканий и прогнозов Грушевского был реализм. Не «приземленность», за которую ему доставалось от некоторых соратников-максималистов, а именно трезвый реализм ученого и политика. Мыслитель, наверное, и не мог быть иным, поскольку, имея перед глазами развернутую картину – в виде археологических свидетельств, архивных документов и т. д.– развития многих народов, он ясно видел, как мало, к великому сожалению, объективные законы считаются с настроениями, желаниями отдельных лиц или даже целых социальных слоев, с тем, что, живя свой короткий век, человек неистово жаждет увидеть уже при жизни результаты своей политической активности.

Как бы люди ни подстегивали события, как бы ни пытались нетерпеливо убыстрить ход политического времени, баланс общественных сил может заставить события развиваться совсем в ином ритме и темпе. На этот темп можно, конечно, пытаться в известной степени воздействовать. Так, в частности, Центральная Рада, руководимая Грушевским, выразила сомнение по поводу кандидатуры Д. Дорошенко, когда тот баллотировался на пост главы украинского правительства, именно потому, что он не способен был держать высокий «темп организационно-государственной работы». Но все же, повторяем, Грушевский четко ощущал сам и внушал своим оппонентам, что далеко не все в политике зависит от желаний и настроений. «Русское общество,– отмечал он еще в начале века, – в последние годы жило быстро. Перспективы и настроения менялись не по месяцам, а по дням. Но реальные условия русской жизни изменялись гораздо медленнее, и под новыми конституционными ярлыками продолжает жить старый режим, ничему не научившийся, ничего не забывший за эти годы, только обнаглевший, ставший еще более циничным и беззастенчивым»6.

Ученый объективно оценивал всю колоссальную инерционную силу отживающих политических механизмов, он знал, что в запасе у устаревших политических институтов есть масса уловок, чтобы затормозить ход общественных перемен, создать такую реальность, где желаемые сдвиги подменяются «обозначенным движением на месте», где правительство, «сделав шаг вперед, обыкновенно боковым движением старается вернуться на старую позицию»7.

Поэтому для того, чтобы совместить, согласовать политические настроения и реальность, необходимо, как полагал Грушевский, найти то главное звено, желаемое изменение которого означает изменение самой политической реальности и не может быть никем и ничем заторможено. Таким ключевым звеном он, как, впрочем, и все остальные демократы, считал простой народ, но поставленный в определенные условия, обретший, как уже отмечалось выше, определенные навыки, качества и способности.

Чтобы лучше понять эту мысль Грушевского, необходимо вспомнить, в какой интеллектуальной среде формировался он как мыслитель и общественный деятель. Несомненное воздействие оказало на него украинское народничество, которое, надо сказать, возникло даже раньше российского – в первой четверти XIX века – под мощным влиянием западноевропейского романтического народничества и носило многие черты последнего. Основной идеей этого движения было не сочувствие народу и даже не борьба за его политические свободы и улучшение социально-экономического положения, а отношение к нему как к основной движущей политической и общественной силе: так называемая «серая масса» ставилась выше героев многих исторических трактатов и литературных произведений – лидеров казачества. Поэтому, может быть, Грушевского так привлекала колоритная фигура князя Дмитрия Вишневецкого – политика, военачальника, магната,– который в своей политической борьбе сделал ставку именно на «ciромах i козацьку голоту», т. е. на самый что ни на есть простой люд.

Стоит особо подчеркнуть, что, говоря о народе, в качестве его неотъемлемой части Грушевский видел интеллигенцию – мозг любой нации, без чьей активной и целенаправленной деятельности остальная часть народа может веками находиться в пассивности и безучастности, в том безобразном культурном состоянии, при котором политика находится либо в застое, либо в хаосе, а народ либо спит, либо буйствует, подчиняясь не голосу рассудка, а инстинкту мести.


Компромисс – царь межнациональной политики
Важной характеристикой теории и практики Грушевского была нацеленность на максимально бесконфликтное развитие политических процессов, на поиски согласия между различными национальными и социальными общностями. Поскольку такая наука, как политическая конфликтология, у нас многие десятилетия не развивалась, дадим хоть бы вкратце определение сути политического конфликта и наиболее рациональной стратегии выхода из него, как это трактуется в большинстве мировых политологических школ.

Политический конфликт – это состояние политических отношений, в котором их участники стремятся достичь несовместимых положений. Его источником чаще всего выступает не различие сиюминутных интересов разнообразных социальных и национальных групп, а непонимание собственных стратегических выгод, долгосрочных интересов, а также социальные и политические предрассудки и предубеждения представителей этих групп, их амбиции и групповой эгоизм. Существует ряд основных традиционных видов поведения участников конфликта: отступление, подавление соперника, компромисс. Практика свидетельствует, что наиболее оптимальным способом разрешения политических конфликтов является поиск всеми их участниками такого положения, когда в выигрыше оказываются все. Для этого необходимо, чтобы каждый из участников сосредоточивал внимание не только на собственных, но и на чужих выгодах.

Эти выводы современных политических конфликтологов буквально слово в слово повторяют многократно высказанные Михаилом Грушевским положения о том, что устойчивым является отношение наций, основанное лишь на взаимной выгоде, на согласовании своих стратегических планов развития, при котором свобода и суверенитет одного народа не ущемляют свободу и суверенитет другого. Самобытность нации он видел в ее способности, желании, небоязни идти на контакт, на взаимовыгодный компромисс с другими нациями, в том, чтобы каждая не претендовала на «какие-либо специальные исторические права и привилегии» для защиты своей самобытности, что неизбежно ведет к конфликтам, а защищала ее уважением и интересом к чужой самобытности.

Здесь уместно вспомнить так называемую «политическую прогулку по Днепру» в 1917 году, когда представители различных национально-политических организаций Украины пытались согласовать свое видение сосуществования разных народов в рамках новых государственных форм республики. Грушевский, несмотря на окружающее давление, высказался за то, чтобы ради всеобщего согласия, ради уничтожения возможного источника будущих конфликтов преобразовать Центральную Раду из национального органа в территориальный, снять тем самым подозрения в национализме и выступить с лозунгом «объединения демократии» всех национальных общностей. Не в этом ли так упорно искомая нами «связь теории и практики»?


Этические принципы политики
Михаил Грушевский, как и большинство либеральных политических мыслителей своего времени, значительное внимание уделял выявлению и осмыслению этических норм, установок и принципов, которым обязаны следовать политики. В его по существу политологической работе «Наша политика» сформулирован своего рода этический катехизис политика, не утративший своего значения и поныне.

Грушевский, в частности, однозначно выступал против всякого рода «тайн мадридского двора» в парламентской деятельности, считая привнесение секретности в представительскую работу делом явно аморальным8. По его мнению, таинственность, скрытность, с одной стороны, затрудняют необходимый контроль общественности за деятельностью своих избранников, с другой – приводят к подрыву морального авторитета парламентских лидеров в глазах избирателей, ибо доверие масс заслуживается тогда, когда они хорошо осведомлены об интересах и планах политика.

Примечательно, что сходную мысль чуть позже, сразу после октябрьской революции, высказывал незаурядный ученый В. Базаров, предупреждавший своих соратников по революционному движению, что их склонность к тотальной засекреченности политической деятельности рано или поздно приведет к диктатуре, поскольку утаивание информации от народа – это главное оружие любого диктатора в борьбе за полный захват и удержание власти.

Безусловно неэтичным Грушевский считал такую манеру ведения политических дискуссий, при которой нападкам и уколам подвергается личность оппонента. Подобно Петру Струве он неоднократно призывал участников политических споров критиковать, если это требуется, не персону политика, а его политический курс, подходы и принципы, не вынося при этом никаких вердиктов по поводу личных достоинств и недостатков своих соперников9.

Анализируя типичные проявления аморализма в политике, ученый выявил два наиболее характерных в этом плане типажа.

Первый – это политики-утописты, витающие в облаках химерных, недостижимых желаний и целей, увлекающие народ на путь бесплодных мечтаний и ненужных лишений во имя несбыточных идеалов.

Второй, еще более осуждаемый им типаж – это политики-циники, политиканы, не имеющие никаких идеалов, принципов, высших целей, паразитирующие на сиюминутных материальных интересах широких масс, готовые ради сегодняшнего успеха поставить на карту будущее народа10.

Наконец, несомненно аморальным Грушевский считал подавление интересов любых национальностей и социальных групп, независимо от размеров последних. Развитость демократии он измерял не тем, как защищаются законом в той или иной политической системе интересы большинства (большинство и само себя защитит), но тем, как закон защищает меньшинство.

Достаточно цельное представление о нравственно сильной, с точки зрения Грушевского, политике можно, думается, получить из следующего его высказывания: «Иметь возможность вести политику реальную, в лучшем смысле слова, является идеалом каждого практического политика. Практическая политика не забава, не «вещь ради вещи», она ставит своей задачей служить новой жизни народа, добывая ему новые ресурсы для развития его материальных и духовных сил, для продвижения по пути благополучия, силы, счастья. Никакой практический политик не захочет делать из своего народа, из своего общества мученика идеи, распинать его на кресте какой-нибудь абстрактной теории, поступаться его живыми реальными интересами ради какой-нибудь доктрины (что и зовется доктринерством)... Вести такую реальную политику, в высшем значении этого слова, это значит добывать действительные, реальные ценности своему народу, не достигая их ценой народной чести и достоинства или предательством основных устоев народной жизни, не платя за достижения в одной уступками в других сферах народных интересов»11.

Обосновывая те или иные этические принципы политики, мыслитель предвидел, что следовать им на практике будет весьма и весьма непросто. Особая трудность виделась ему в том, что в политической борьбе всегда очень велик соблазн отвечать на аморальные приемы противника тем же (эта мысль постоянно волновала, кстати сказать, еще одного современника Грушевского – философа С. Франка).

Особенно, считал Грушевский, этот соблазн опасен для украинского народа, которому редко везло на сильных политических лидеров, способных удержать свое окружение от подобного искушения, и на долю которого выпадали многочисленные политические схватки именно с соперниками, не обремененными высокими нравственными принципами. Кроме того, он отмечал в среде своих соотечественников явно выраженное стремление забывать в погоне за партийными интересами о том, что высшая добродетель политика – это интересы всего народа. А этим интересам претит постоянная межпартийная борьба, ожесточающая общественные нравы, подрывающая моральные устои и общечеловеческие ценности, заставляющая все стороны прибегать к нечестным приемам.

Подводя итог своим политологическим рассуждениям, ученый с видимым удовольствием цитировал древний афоризм, который полезно было бы помнить и сегодня: «Не каждое оружие подходит всякой руке, и лучше быть побежденным подлым оружием противника, чем победить подлым оружием».

Конечно, теоретических недостатков и политических просчетов – как явных, так и мнимых – у Грушевского, как и у всякого человека мыслящего и ищущего, было достаточно. Даже ближайшие коллеги оценивали его неоднозначно. Мы же здесь попытались – по прошествии столь длительного времени – акцентировать внимание на явно незаурядных, не утративших до сих пор актуальности мыслях ученого-политика. Последнее слово в оценке М. С. Грушевского, безусловно, скажет сама История – этот самый объективный судья всем, даже своим верным служителям – историкам.


1 Грушевский Мих. Освобождение России и украинский вопрос. Санкт-Петербург, 1907. С. 61.
2 Там же.
3 Там же.
4 Винниченко В. Відродження нації. Київ; Відень, 1920. С. 309 (перевод наш. – Д. В.).
5 Грушевский Мих. Освобождение России… С. III.
6 Там же. С. VI-VII.
7 Там же. С. VII.
8 Грушевський М. Наша політика. Львів, 1914. С. 11 (перевод наш. – Д. В.).
9 Там же. С. 15.
10 Там же. С. 41-42.
11 Там же. С. 40.

 


Часть вторая. ТЕХНОЛОГИЯ


 

· Предисловие

· Обуздание власти

· Политический лидер

· Политические антитехнологии и их распознание

· «Идеальная политическая партия»: технология конструирования

· Приложение-практикум

 

 

Предисловие
Очерки практической политологии
Один из древнегреческих мыслителей называл политику высшей и даже божественной наукой. Генералиссимус Суворов любил повторять, что политика – это грязь, лицемерие и обман. Нечто подобное устами одного из своих персонажей утверждали и известные писатели-фантасты братья Стругацкие: «Политика – это искусство отмывать дочиста очень грязной водой». Сегодня можно найти стойких последователей и той, и другой точек зрения. Автор же данной работы считает что политика – это вполне обычная сфера деятельности, и участвовать в ней должны не полубоги, не профессиональные лицемеры, а обычные люди.

Другое дело, что политика, как и любая другая сфера профессиональной деятельности, требует от ее участников определенных знаний, навыков, способностей, умений и, конечно, нравственности. В силу этого не каждый человек по своим объективным возможностям может стать политиком, как не каждый может стать, к примеру, летчиком.

Сегодня можно явственно наблюдать, как стремительно падает общественный рейтинг практически всех политических учреждений, организаций и отдельных ранее популярных политиков. Думается, что во многом это связано с тем, что политическая деятельность у нас до сих пор носит интуитивный, полукустарный характер, не обеспечена разработкой специальных методик, технологий, тем, что можно было бы назвать практической политологией.

В предлагаемых очерках автор ставил своей целью рассмотреть определенную часть спектра политических знаний и технологий, необходимых в наших условиях. Обращаясь к широкому читателю, хотелось бы особо обратить внимание на два аспекта, которые зачастую упускаются из вида.

Во-первых, теми, кто участвует в политике или хотя бы рассуждает о ней, не всегда учитываются ее различные возможности в области конструктива и разрушения. Еще древние мыслители учили граждан не заблуждаться на сей счет: конструктивных возможностей у политиков значительно меньше, чем разрушительных. А проще говоря, у политики весьма мало средств «сделать обществу хорошо», зато «сделать плохо» – средства безграничны.

Во-вторых, если политика – это игра, как считают многие, то это игра на органе, а не на фортепиано. Игра на органе считается сложнейшей, поскольку между ударами музыканта по клавиатуре и возникновением звука в трубах органа проходит определенный период, и музыкант играет как бы на упреждение. Очень похоже обстоит дело и в политике. Позитивные результаты тех или иных энергичных действий политика могут возникнуть лишь спустя длительное время. А общество не ждет... То есть ждет.


Обуздание власти
Феномен власти лишь недавно стал объектом исследования нашей политологии. До последних времен власть имущие блокировали и решительно пресекали даже робкие попытки представителей политических наук, социологов и психологов собрать какие-либо эмпирические данные, позволяющие составить полное и объективное представление о носителях политической власти, выявить их сущностные характеристики, функциональные возможности и т. д. Отсутствие эмпирической базы данных о данном объекте органически сочеталось с догматизированной общей теорией или философией власти, сводившейся к нескольким абсолютизированным вульгарным максимам типа «власть не дают, власть берут».

Построение же правового государства требует глубокого научного знания сущности и природы политической власти. Последняя может быть как мощнейшим механизмом, средством создания такого государства, так и главным и непреодолимым препятствием на этом пути. Отсутствие традиций исследования власти сегодня в известной мере компенсируется массовостью современных разработок этой темы. С другой стороны, существует обширная мировая литература, которую вчера дружно замалчивали или подвергали тотальной критике, а сегодня так же дружно (а часто и некритично) используют наши политологи.

Короче, политическая власть – это один из важнейших объектов исследования и осмысления в обществе, которое стремится облечь себя в форму правового государства. Это объект сложный, специфический, требующий всестороннего анализа, ломки старых идеологизированных стереотипов и создания новых интерпретаций.


Определения политической власти
Политическую власть политологи рассматривают, как правило, в качестве одного из видов власти вообще, соответственно начиная с определения общей сущности власти. К характерному такому определению можно отнести следующее: «В общем смысле власть – это способность и возможность осуществлять свою волю (классом, группой, личностью или партией, государством и т. д.), оказывать определяющее воздействие на деятельность, поведение людей с помощью авторитета, права, насилия и других средств»1. Данное определение, перефразирующее более ранние дефиниции в научных энциклопедиях, очень близко к известным высказываниям о власти М. Вебера, раскрывавшего сущность власти именно через возможность какого-либо субъекта проводить свою волю в тех или иных социально-политических взаимодействиях.

В подобном ключе было выдержано и одно из самых лапидарных в научной литературе толкований власти американского политолога Г. Саймона: «А имеет власть над В, если А обусловливает поведение В».

Схожесть общих определений власти учеными представителями различных времен и народов говорит о том, что на сегодняшний день здесь достигнут консенсус, и прироста знаний о власти необходимо искать скорее в детализации понятия власти, чем в его коренном переосмыслении.


Признаки и функции политической власти
В зарубежной политологии существует обширная литература, посвященная описанию признаков и функций политической власти. По мнению зарубежных политологов, в процессе политических отношений власть проявляет себя через следующие основные признаки и функции:

1) принуждение (прямое или косвенное);
2) приманивание (подкуп, обещания, посулы);
3) блокирование последствий (то есть помеха конкуренту в борьбе за власть);
4) «создание требований» (искусственное формирование нужд, которые может удовлетворить лишь агент власти, своего рода политический маркетинг);
5) «растяжение сети власти» (включение дополнительных источников зависимости субъекта власти);
6) шантаж (угрозы в настоящем или посулы бед от неподчинения в будущем);
7) подсказки (ненавязчивое внедрение в массовое сознание выгодных власти установок или предрассудков);
8) информационный – прямой и косвенный – контроль (путем предостережений, рекомендаций, мести и т. д.).

Все эти характеристики, как, впрочем, и обобщения типа «любая власть развращает, но абсолютная власть развращает абсолютно», в зарубежной политологии относятся, как правило, к политической власти вообще, без выявления ее социальных оснований и спецификаций. Считается, что власть обладает некоей демонической иррациональной силой, вследствие которой не носитель власти наделяет ее собственными характеристиками, а политическая власть как бы переделывает по своим канонам природу, существо своего носителя – будь то класс, социальный слой, партия, правительство или парламент.

В недавние времена все эти положения в нашей литературе горячо оспаривались и подвергались уничтожающей критике за их «абстрактный», то есть вне- или надклассовый характер. Многие наши ученые, в противовес обозначенным попыткам описать универсальные признаки и функции власти, утверждали, что последние полностью зависят от классовой, социальной сущности носителя политической власти. Учет данного момента безусловно важен, однако практика последних лет и переосмысление нашего опыта убеждают, что политическая власть, действительно, вполне определенным образом воздействует на своего носителя, как и его качества – на саму власть.

Поэтому строящееся правовое государство обязано учитывать характерные признаки, функции, тенденции развития политической власти и уметь вовремя погасить их негативные последствия и черты либо не допустить их перерастания за определенные границы. Например, принуждение – это характерный признак и функция любой политической власти. Здоровое общество невозможно построить на одних позитивных стимулах, так же как невозможно построить здоровое общество на одном принуждении и насилии. Соответственно задача правового государства – строго соблюдать меру в соотношении позитивных стимулов и принуждения. Это в определенном смысле и есть политика. Многие противоречия и кризисные ситуации сегодняшнего дня связаны именно с нарушением баланса между деятельностью стимулирующих общественных механизмов и принудительной функцией властных политических институтов. Принуждение было фактически изъято из функций власти до того как заработали позитивные стимулы активной и рациональной общественной жизни гражданина.


Энергия политической власти
За каждым действием, актом политической власти обычно стоят определенные интересы социальных слоев и групп. Именно эти интересы, их всевозможные комбинации питают власть энергией, дают ей волю, подталкивают к решительным действиям.

Однако данный энергоноситель нельзя абсолютизировать. Интересы выступают движителем власти в условиях достаточно зрелой социальной и политической жизни, когда основные социальные слои осознали свои собственные глубинные и стратегические потребности и создали политические институты и механизмы адекватного удовлетворения этих потребностей.

На менее зрелых стадиях общественной жизни источниками энергии политической власти, как отмечал уже известный нам Б. Н. Чичерин, могут выступать не интересы, а предрассудки. Сегодня подобная тенденция, к сожалению, проявляется не с убывающей, а со всевозрастающей силой. Многие субъекты современной политической власти (как отдельные лица, так и целые общественные организации, движения, партии), возникнув на гребне предрассудков масс, целенаправленно используют именно данный вид социальной энергии.


Политическая власть и политические институты правового государства
Политическая организация правового государства как ансамбль определенных политических институтов есть по своей сущности институализированные отношения основных социальных групп по поводу власти и общественного управления. Эти политические институты, овеществляя, венчая собой властные отношения, являются поэтому важнейшим инструментом развития общественного организма. Но они же могут стать его терновым венцом, если их изменение не поспевает за развитием этих отношений или же если в них данные отношения материализуются искаженным образом.

В идеале наша система политических институтов задумывалась таким образом, чтобы через Советы, партии, профсоюзы (выполняющие, кстати говоря, в любом правовом государстве широкие политические функции), другие общественные институты эффективно отражать развивающиеся по своим собственным законам властные отношения и способствовать их совершенствованию, но в реальности все получилось иначе. Эта система по сути заморозила жизнь политической власти, уничтожив объективно необходимый характер властных отношений субъектов политики, предполагающий взаимодействие, взаимовлияние, обратную связь между всеми потенциальными институтами власти, а не просто командование одним из них всеми остальными.

Разрушая свою субстанциональную основу, система тем самым встала на путь самоликвидации. Не выполняя свое основное предназначение – представительство, согласование, координацию, формирование определенных интересов всех субъектов, вступающих во властные отношения, система неизбежно должна была эволюционировать в политическую монополию, авторитаризм, а затем и в тоталитаризм. Что и случилось.

Это выразилось даже во внешнем, количественном аспекте, заключавшемся в том, что большинство из созданных институтов, входящих в политическую систему для выражения властных интересов широких слоев, стали принимать все меньше решений, не говоря уже об их содержательной значимости и реальном воздействии на жизнь общества. Например, высший представительский орган власти своего времени – Всероссийский съезд Советов – за первые пять лет своего существования (1917-1922 гг.) обсудил и решил 97 вопросов государственной важности, за последующие же четырнадцать лет интенсивность его работы снизилась в шесть раз.

Для того чтобы реанимировать, более того, кардинально усилить способности и возможности политических институтов по радикальному реформированию общества, необходимо, как представляется, в ходе их преобразования освободиться от некоторых еще бытующих взглядов на их главные функции. Один из них заключается в том, что политические институты рассматриваются исключительно как механизмы захвата и удержания власти в интересах одного или нескольких классов.

Подобное определение, очевидно, не является исчерпывающим. Во-первых, овладение властью – это лишь определенный этап в длительном генезисе основных политических институтов общества и государства.

Во-вторых, необходимо учитывать, что власть различается по своей форме, специфике, характеру, основе. Говоря о власти того или иного политического института, необходимо не только вскрыть ее социальную природу, но и исследовать ее характер, отличать власть, основывающуюся на силе и принуждении, от власти, базирующейся на авторитете и компетентности. Соответственно каждый политический институт правового государства не только должен выполнять свою функцию, но и неукоснительно пользоваться своей собственной формой власти.

Кроме того, характер, форма власти политических институтов существенно изменяются в зависимости от того, в рамках какого общественного устройства, каких культурных условий они функционируют.

Таким образом, задача подлинной демократической системы в лице ее властных организаций и учреждений – не просто захватить и удержать власть, но и придать самой власти существенно иной, чем она имела в тоталитарном государстве, характер, выйти на более высокий уровень преодоления отчуждения простого гражданина от власти, политического, государственного управления.


Политическая власть и общественное регулирование
Политическая власть как система властных субъектов, институций – это механизм общественного регулирования и управления. Специфичность ее заключается в том, что объектом ее непосредственного воздействия выступают на этапе правового государства уже не вещи и не люди, что характерно для тоталитарных режимов, а все виды общественных отношений: экономических, социальных, духовных. Точнее говоря, главной ее функцией все более становится создание общественного режима благоприятствования для оптимального саморазвития, самодвижения этих отношений.

При описании целей и функций политической системы необходимо разграничение понятий «власть» и «управление», потому что эти понятия не только частично совпадают, но и существенно различаются: власть – это всегда управление (в той или иной форме, тем или иным субъектом), но управление – далеко не всегда власть.

Чрезмерная концентрация определенной формы власти, всегда возникающая при монополизации политической системы, сведении к одному реальному ее субъекту (что, как правило, сопровождается умножением субъектов формальных, не играющих реальной роли), подтачивает способность политических органов к управлению. Подобное происходит вследствие того, что:

а) эти монопольные органы утрачивают ответственность за результаты своих решений, поскольку контролируют сами себя;
б) центральные институты власти утрачивают ощущение границ собственной компетенции, что приводит к своего рода «беспределу», то есть расширению зоны их властно-управленческого воздействия на общество сверх разумных пределов.

В результате всего этого вместо собственного объекта политического управления правового государства – общественных отношений (то есть базовых отношений социальных групп между собой и государством по поводу сущностных аспектов общественного устройства: собственности, социальной справедливости, доступа к духовным ценностям и пр.) объектом управления политики становятся отношения в обществе (то есть бесчисленное, неохватное множество всевозможных частных социальных, хозяйственных, нравственных и иных отношений). Соответственно вместо управления властью, обществом с помощью законов возникает непосредственное управление политической властью, вещами и людьми. Необходимо особо подчеркнуть, что в социальной философии категории «общественные отношения» и «отношения в обществе» строго разведены. Их взаимная подмена в теории приводит к бесчисленным издержкам в общественной практике.

Реформа политической системы по вектору правового государства как раз и должна быть направлена на то, чтобы изменить ее структуру, переориентировать ее институты, направив их на решение главных общественных задач, а не на тотальную регламентацию частных вопросов.

Главной функцией политических институтов и субъектов власти должно стать научное управление и регулирование общественных отношений, основанное на постижении их объективных законов и закономерностей саморазвития.

Целью
же властных субъектов при подобном подходе выступает такая взаимосвязь между ними и общественными отношениями, когда первые обеспечивают наиболее оптимальные условия для динамичного развития последних. При этом регулирующее вмешательство субъектов власти в процесс развития экономических, социальных, духовных общественных отношений будет определяться строго необходимой мерой, отражающей глубинные интересы общества. Не случайно политологи отмечают, что власть тем успешнее выполняет свои функции, чем меньше ей приходится о себе заявлять. Сила власти зависит не от количества охватываемых ею функций, а от эффективности выполнения именно своих, сугубо властных функций.

Четкое определение специфических функций и задач субъектов власти при четком, компетентном, объективно обоснованном разграничении и создает запас политической прочности демократии, составляет костяк правового государства.


Демонополизация власти, разделение властей
Проблема демонополизации власти и разделения властей традиционно считается в политологии одной из наиболее фундаментальных. В нашей литературе эта проблема, однако, зачастую упрощалась, сводилась лишь к количественному или формальному аспекту – подчеркиванию необходимости плюрализации субъектов власти, разделения монопольной политической власти на законодательную, исполнительную и судебную.

Аспект формы, количества субъектов власти, безусловно, имеет важное научное и практическое значение. Социологи и политологи прошлого убедительно обосновали следующую фундаментальную парадигму: «Властвование одного над группой имеет совершенно иную «форму», чем властвование «двух», взаимоотношения властителя и подчиненных, его природа, его функции совершенно различны в первом и во втором случаях»2.

Тем не менее сводить проблему разграничения властей к количеству субъектов власти
или к самому факту разграничения вряд ли плодотворно.

Прежде всего проблема осложняется тем, что полное разграничение властей, за которое ратуют многие, не только вряд ли возможно, но и вряд ли целесообразно и эффективно с точки зрения политической практики. Глубокие соображения по этому поводу были высказаны еще в ХІХ веке, на основе обобщения попыток построения правовых государств в Западной Европе. Государствовед К. Франц выдвигал, например, такой тезис: главное для государства, чтобы власть была наделена силой. Поэтому законодательную власть необходимо дополнять разумной и строго выверенной долей власти исполнительной (то есть власти, имеющей реальную управляющую силу)3.

Сегодняшнее разграничение законодательной и исполнительной власти, когда функции законотворчества выполняет первая, а деньгами распоряжается вторая, вполне подтверждает тезис К. Франца. Не имея своей доли в функции исполнительной власти распоряжаться деньгами, Советы во многом оказались беспомощными и бессильными. Для многих Советов неразрешимой проблемой, в частности, оказалась необходимость финансирования научного, информационного и консультативного обеспечения собственных депутатов, без чего плодотворность их законодательной деятельности была поставлена под вопрос.

Таким образом, на построение правового государства превалирующее влияние оказывает не столько сам факт разделения властей и тем более механическое увеличение субъектов того или иного вида власти, сколько пропорция, объем, в которых власть распределяется между теми или иными ее субъектами. Первым, кто отметил этот существенный момент, был английский философ XIX века Джозеф Пристли. Его рассуждения достойны того, чтобы и сегодня обратить на них внимание: «Чрезвычайно важно проводить различие между формой и объемом власти в управлении, ибо многие правила в политике зависят от одного из этих явлений, между тем как в широком употреблении они приписываются другому из них.

Сравнительно мало значения имеет то обстоятельство, кто является правителем, сколько их и как долго продолжается их служба, если только их власть одна и та же во время пребывания на службе и если администрирование однообразно и определенно. Все различие, которое может возникать в государствах от разнообразия в числе или продолжительности службы правителей, может вытекать только из мотивов и обстоятельств, которые заставляют народных депутатов расширять свою власть или злоупотреблять ею... Управление временных чиновников в демократии или даже самые законы там могут быть такими же тираничными, как и повеление самой деспотичной монархии, и управление в таком правительстве может быть разрушительным для личного благополучия.

Единственное утешение, которое дает в этом случае демократия, заключается в том, что каждый член государства может надеяться на получение места среди высшего чиновничества и, следовательно, разыгрывать, в свою очередь, тирана... Лучшие те правительства, которые лучше всего управляют. Это значит, если власть правительства умеренна и оставляет человеку самое ценное из его частных прав; если законы точно известны каждому и если применение их единообразно, то в этом случае не важно, сколько лиц – много или мало – участвуют
в администрировании»4.

Говоря о проблеме демонополизации политической власти, необходимо отметить, что многие неверные решения этой проблемы проистекают, как представляется, из абсолютизации известной посылки о том, что власть «не дают, а берут». Считалось, что один или несколько новых агентов политической жизни могут забрать у монополиста всю власть или ее часть себе. Соответственно сама суть революции сводилась к захвату власти путем, например, вооруженного переворота и занятия почт, телеграфов, банков и т. д.

Думается, что это – вульгаризированное представление, крайне упрощающее природу политической власти. Общественная практика показывает, что власть – это не предмет, который можно передавать из рук в руки. Власть не дают и не берут, власть создают. Подлинную политическую власть любой социальный субъект, претендующий на нее, должен создать сам для себя, под свою специфику, особенности, задачи, цели и функции.

Неучет этого момента привел к многочисленным издержкам в попытках «перекачать» власть из партийных комитетов в Советы. Во-первых, вместе с током власти из первых властных органов во вторые были трансформированы некоторые отжившие или порочные навыки, приемы, методы, способы отправления, использования власти, например, «телефонное право» и т.д., с помощью которых невозможно построить правовое государство.

Во-вторых, этот ток власти перенес из комитетов в Советы не только определенную часть компетентных руководителей и специалистов, людей, обладающих достойными человеческими качествами, но и часть номенклатурной бюрократии, компрометирующей новую власть именно отсутствием этих качеств. Социологи, проводившие в начале 20-х годов исследования советских и правительственных учреждений, были удивлены обилием прежнего, причем худшего, чиновнического персонала в новых властных органах и отмечали его деморализующее воздействие.

Подобный процесс закономерен. М. Вебер связывал власть, силу и живучесть бюрократии с ее монополией на необходимую информацию, знание. Поэтому новые Советы и их исполкомы могли бы избежать своего рода политической «токсикации», если бы своевременно, параллельно с формированием Советов и исполкомов создавались институции и службы парламентского и муниципального обучения и консультирования, сбора, обобщения, анализа и интерпретации политической информации, необходимой для функционирования власти.


Границы политической власти в правовом государстве
Эта проблема всегда являлась предметом размышлений и споров сторонников правового государства. Как известно, концепция правового государства была уже на рубеже столетий разработана у нас довольно глубоко. Борис Чичерин, Владимир Соловьев, Богдан Кистяковский, Павел Новгородцев и другие высказали ряд содержательных, представляющих интерес и сегодня положений. В частности, выдвигалось требование постоянного учета органами политической власти истории, культуры и национального характера своего народа. Защищался принцип аккумуляции власти в законе, а не в персоне. Но главным, что защищали эти мыслители, был тезис о том, что политическая власть не должна быть беспредельной.

В качестве руководящего правила для установления границ власти выдвигалось положение о том, что в правовом государстве политическая власть ни в коем случае не должна распространяться на неполитические «частные» межличностные отношения. В этом, собственно, по мнению ученых, и заключалась суть подлинных гражданских свобод как свобод личности от политического надзора и контроля.

С других (скорее этических и философских, чем правовых) позиций, но так же плодотворно подходил к вопросу о границах власти вообще и политической в частности один из крупнейших английских философов XX в. А. Н. Уайтхед. Он писал: «Современная политическая философия власти слишком слаба в вопросах границ, до которых простирается морально оправданная власть. Конечно, кто бы и когда бы ни обладал физической властью, обладает ею как властью физического принуждения, будь то бандит или судья, или политический руководитель. Но морально оправданная власть ограничена пределами компетенции (курсив наш. – Д. В.) в достижении тех целей, которые непосредственно доминируют над прочими с точки зрения просвещенной мудрости. Политическая лояльность не имеет значения в случае полной неспособности»5.

Если использовать критерий компетенции, то можно утверждать, что основные наши общественные беды как предшествующих, так и самых последних лет связаны как раз с нарушением политической властью границ собственной компетенции, с выходом за ее пределы. Наше будущее непосредственно связано с просвещенностью и культурой власти, с ее разумностью, с тем, насколько быстро субъекты всех видов политической власти смогут обрести профессионально высокий, определяемый степенью компетенции, а не лояльности, уровень.

Необходимо отметить, что подобная проблема поднималась, но, к сожалению, не нашла своего развития в большевистской среде. Экономист, философ и политик В. Базаров накануне октябрьской революции предупреждал, что захватить власть можно и без достаточной культуры, но жить и строить разумное общество с властью, не ограниченной пределами культуры, невозможно. После революции возобладали, однако, совершенно иные взгляды и подходы. Социологически можно доказать, что функционеры политической власти специально подбирались вышестоящими органами по принципу именно недостаточных для выполняемых властных функций компетенции и культуры. Это делалось для своего рода «блатизации», «протекционизации» власти, поддержания у ее нижестоящих субъектов комплекса полной зависимости от вышестоящих.

Такого рода длительная практика не могла не отразиться не только на характере носителей политической власти, но и на отношении к ней массового сознания. Социологические исследования, проведенные автором, показали, что компетентность и культура среди качеств, необходимых политику, по мнению большинства опрошенных, не занимают пока первых мест.

Исходя из этой объективно существующей черты массового сознания важнейшей задачей политологии сегодня является доказательство того, что никакие, даже самые «красивые», законы не способны заключить политическую власть в необходимые границы, характерные для правового государства, если субъекты власти не обладают должной компетентностью и культурой.


Дефицитный синдром власти
Многолетний дефицит товаров и услуг в нашем обществе не мог не произвести глубинных изменений в характере и структуре общественного сознания. Это касается и возникновения определенных негативных черт в структуре сознания субъектов власти.

Субъект, который привык почти все, что дают, безудержно набирать впрок и в безмерном количестве, скорее всего непроизвольно будет переносить это и на политическую власть. У древних греков был специальный термин для обозначения опаснейшего социально-политического недуга – «безумие власти», когда тот или иной правитель овладевал властью такого объема, который не мог единолично разумно расходовать, задействовать на благо общества.

Правовое государство от всех прочих отличается тем, что в нем идет постоянное делегирование власти с одних уровней управления на другие, от одних субъектов к другим. Из трех основных видов общественного регулирования: ксенического, где всем монопольно правит единоличный субъект власти, химерного, где пытаются править все, кто угодно, не считаясь с собственными возможностями и компетен-цией, и симбиозного, где власть разумно, на основе общественной договоренности и правового закрепления распределена между всеми, кто ее достоин, последний вид, естественно, наиболее желаем.

Оскар Лафонтен очень верно заметил, что свобода прежде всего «нуждается в материальной основе»6. Бедные, голодные люди не способны разумно относиться к власти, а бедное общество не способно ею разумно распоряжаться. Вот почему для оптимального политического устройства необходим мощный «средний класс», то есть слой людей материально обеспеченных, не озабоченных мучительными думами об удовлетворении своих сиюминутных нужд.


Трудносовместимость разнородных властей
В последние годы возникают и параллельно сосуществуют различные виды, формы власти, взаимодействие которых может быть серьезно омрачено их разнородностью, отсутствием опыта и четких механизмов взаимодополнения.

В связи со сказанным можно привести пример неожиданного возникновения в наших условиях такой новой властной структуры, как президентство, недолгое функционирование которого уже поставило целый ряд вопросов, касающихся государственной власти.

Итак, президентство – это определенная форма государственной организации и отправления власти. Президентство отнюдь не тождественно личности президента, а представляет собой сложный и многоуровневый политический институт, венчаемый его главой – президентом, личные качества которого воздействуют на все звенья президентства в установленных, но тем не менее гибких пределах. В зарубежных политологических публикациях президента сравнивают с рукой, а президентство – с перчаткой. Мощная рука растягивает перчатку, то есть такой президент расширяет властные полномочия и функции своего института. Слабая, вялая рука ведет к усыханию перчатки – соответственно полномочия и функции президента усекаются.

Одна из проблем заключается в том, что в наших условиях президент возник в политической жизни раньше, чем был продуман и создан институт самого президентства. Это привело к многим политическим коллизиям. К ним относится неопределенность во взаимоотношениях названной структуры и Советов. Президентство эффективно в условиях многопартийности, политического плюрализма, где оно выступает интегрирующей силой, центром политической власти. Советы же создавались для управления достаточно политически и идеологически однотипными структурами. Оттого и указанная разнородность, выступающая энергией президентства, приводит к пробуксовке их механизма.

Неопределенность во взаимоотношениях президентства с иными институтами власти может восприниматься президентом как недостаток своих полномочий и толкать его к их перманентному расширению.


Детренированность и риск политической власти
Как показывает исторический опыт, переход от политических тоталитарных режимов с большей вероятностью осуществляется не к правовому государственному состоянию, а к тому политическому феномену, который некоторые политологи называют «посттоталитарный хаос». На это есть свои объективные причины.

Монопольная политическая власть, существуя длительное время, утрачивает в лице своих органов и функциональных подразделений способность адекватного и быстрого реагирования на неожиданные для нее, нестандартные ситуации. Функционируя в системе полностью регламентированных политических отношений (а точнее псевдоотношений, так как любое полноценное отношение субъектов предполагает взаимодействие, обратную связь), власть как бы детренируется, утрачивает обычные свойства и характеристики политической власти, нарабатываемые любыми ее субъектами в инвариантных, стохастических условиях экономического, политического и идеологического плюрализма.

Существует общая формула риска, которую можно применить в оценке его степени для политической власти: этот риск равен частному от деления числа случайностей, которые власть уже научилась теми или иными способами преодолевать, на число всех возможных случайностей на пути власти. Отсюда следует очень высокая степень риска для всех субъектов политической власти при переходе к качественно новым, еще неизведанным состояниям общества, что относится и к переживаемому нами социальному времени.


Борьба за политическую власть в правовом государстве
Борьба за власть является обычным и естественным состоянием политической жизни любого правового государства и на этапе его построения, и в более зрелых фазах развития. Собственно, эта борьба не является общественным злом сама по себе, скорее это необходимый способ и механизм разрешения политических противоречий. Но это при условии, что основные субъекты политической жизни верно определяют цели борьбы и соблюдают определенные правила, регулируемые законом.

Борьба за политическую власть становится разрушительным и фатальным злом для государства и общества тогда, когда ее субъекты считают завоевание политической власти главной и конечной своей целью, то есть самоцелью, когда они не задумываются о трагической трудности и ответственности владения властью и не понимают того, что власть не цель, а лишь средство проведения тех или иных преобразований на благо общества.

Рационально-деловое отношение к политической власти не как к некоему главному общественному призу, а как к рабочему инструменту политики позволяет в правовом государстве относительно безболезненно передавать ее из рук в руки, доверяя ее тем силам, которые в данный момент готовы ее лучше и эффективнее использовать. При этом соперники не стремятся уничтожить друг друга, а заинтересованы во взаимном сохранении, так как именно в борьбе повышается их общее качество, класс политической игры.

Кроме того, в ряде случаев главному носителю политической власти просто выгодно временно передать ее в руки оппонента для перегруппировки своих сил, отдыха от политической ответственности, для разработки новых общественных стратегий и целей.

Ожесточенный характер борьбы за власть различных сил в нашем обществе, как представляется, носит преходящий характер. Он вызван запоздалым принятием ряда законов, регулирующих политическую борьбу. Но главное в том, что над основными субъектами политической борьбы (партиями, движениями и т. д.) довлеют еще традиции и установки тоталитарного общества.

Одной из таких традиций является стремление некоторых участников политической борьбы вовлечь в нее как можно большее число участников-статистов вне зависимости от их компетентности, готовности или даже желания. А это ведь один из наиболее характерных признаков тоталитаризма.

Другой тоталитарной традицией выступает стремление ряда участников борьбы полностью устранить своих основных оппонентов с политической арены. В основе этого стремления заключено непонимание правомерности, легитимности существования в правовом государстве всех спектров политических течений – от радикальных до консервативных, каждое из которых выполняет свою общественно-политическую функцию, отражает интересы определенных социальных слоев. Для политической стабильности любого, в том числе и нашего, общества консерваторы, какие бы неприятные ассоциации ни вызывало это название, так же необходимы, как и уважаемые общественным мнением радикалы.

Наконец, та жестокость и бескомпромиссность, которую принимает в наших условиях политическая борьба, вызвана рудиментными, имеющими корни в тоталитаризме, возможностями обмена политической власти непосредственно на материальные и социальные блага.

Власть в политической сфере – это, по мнению многих крупных политологов, то же самое, что деньги в сфере экономики. Функциональная близость власти и денег делает возможными их взаимопревращения: деньги могут превращаться в политическую власть, равно как и последняя – в деньги.

Опасность такого рода превращений очевидна, и в правовом государстве существуют выверенные временем технологии правового и общественного контроля за метаморфозами власти и денег, законностью и пределами их взаимопревращений.

Другое дело, когда вместо этих, хотя и общественно опасных, но все же контролируемых, процессов происходит негласный натуральный обмен власти на дефицитные материальные и социальные блага и услуги. Возможность такого натурального и поэтому особенно трудно контролируемого обмена делает политическую власть особенно желанной для некоторых субъектов политической борьбы. Это и является одним из серьезных факторов ее ожесточения.

Исторический опыт отчетливо свидетельствует о том, что в борьбе за политическую власть чаще выигрывает тот, кто к этой власти меньше стремится. А точнее, тот участник политической жизни, который в большей степени осознает, что политическая власть не самоцель, а лишь средство ускорения общественного прогресса.


1 Попов К. Д. Социология и психология власти // Драма обновления. Москва, 1990. С. 370.
2 Simmel L. Soziologie Uber- und Unterordnung. Berlin, 1906. S. 141.
3 Франц К. Общие начала физиологии государства. Санкт-Петербург, 1870. С. VI.
4 Пристли Дж. Избранные работы. Москва, 1934. С. 221-222.
5 Уайтхед А. Н. Избранные работы по философии. Москва, 1990. С. 456.
6 Лафонтен О. Общество будущего. Политика реформ в изменившемся мире. Москва, 1990. С. 74.


Политический лидер
После очерка о власти логичнее всего проанализировать проблему политического лидерства, поскольку власть всегда имеет своего конкретного носителя, каковым и выступает лидер.

Политический лидер – по традиционному определению словарей и энциклопедий – это глава, руководитель партии, общественно-политической организации или движения. В последнее время, однако, смысловые границы данного термина существенно раздвинулись. Понятийным отражением процесса демократизации и децентрализации политических сил стало, в частности, то, что к политическим лидерам все чаще относят и не занимающих официальных командных постов, но популярных и влиятельных участников политической жизни, либо региональных политических руководителей, действующих новаторски и независимо.

Игнорировать подобное воздействие политической практики на политологический понятийный аппарат бесперспективно. В силу этого в данной главе под политическим лидером будет пониматься любой, независимо от формального ранга, участник политического процесса, стремящийся и способный консолидировать усилия окружающих и активно воздействовать (в рамках территории города, региона, страны) на этот процесс для достижения обозначенных и выдвинутых им целей.

Проблема политического лидерства возникает лишь при наличии определенных политических и гражданских свобод. Ее непременными условиями являются политический плюрализм, многопартийность, фракционная деятельность внутри парламентов и партий, когда идет непрерывное политическое интеллектуальное состязание людей, олицетворяющих те или иные идеи и социальные интересы. В условиях тоталитаризма и авторитаризма в строгом смысле слова не существует политических лидеров, а есть диктаторы, номенклатура и бюрократия, прорывающаяся к власти не по законам лидерства, а по своим собственным законам «захватного права», используя монополию на знания, организацию и средства производства.

Поэтому политическое лидерство как практический и теоретический феномен оказалось в центре нашей политической жизни и, соответственно, в центре внимания политологии лишь с началом альтернативных выборов в Советы всех уровней. Поэтому с этой точки отсчета и имеет смысл исследовать проблему политического лидерства, технологию формирования современного лидера.


Лидер предполитики
Первые демократические выборы в Советы дали нам новый, во многом необычный опыт.

Довольно неожиданным уроком явилось, пожалуй, то, что для многих избирателей программы претендентов на политическое лидерство в их устной и печатной форме не сыграли особой роли. Многие голосовали «за» или «против», даже не прочитав программы тех, кого они желали бы видеть у руля нашего общества. Но это не безразличие. Дело скорее в другом. На данной стадии развития демократических институтов и традиций определенные нравственные и психологические качества кандидатов играли для избирателей большую роль, чем их программы. На этом этапе, вопреки ходячему выражению «хороший человек – не профессия», многие избиратели сочли, что это профессия и притом наиважнейшая в политике.

Социологические исследования показали, что две трети избирателей голосовали именно за «хороших людей», определяя их по таким личностным качествам, как честность, порядочность, чувство справедливости и т. д. Общая же эрудиция, специальная политическая образованность и компетентность в глазах избирателей значили гораздо меньше.

Можно ли расценивать подобную выборную конъюнктуру как некий изъян политической культуры у значительной части избирателей? Не обманулись ли они, стремясь делегировать в высший орган власти прежде всего «хороших людей», а не профессионально подготовленных к политической деятельности лидеров?

Такой выбор скорее справедлив и закономерен для тогдашней ситуации. Избиратели голосовали именно за те качества, которые десятилетия назад были искоренены в сфере политики: честность, смелость, независимость, искренность, справедливость. Причем политика в своей былой экспансии на все области человеческого бытия едва не вытравила эти качества и в них. Поэтому столь необходим и естествен обратный процесс «очеловечивания» политики. Именно это интуитивно и делали многие избиратели, выбирая прежде всего лидеров с названными качествами.

Ростки здоровой политики могут мощно взойти лишь в благоприятной атмосфере. Эта атмосфера и определила архитектуру первых выборов. Избиратели в основном голосовали за среду выживания, благоприятную среду развития будущей политики, среду, без которой самые профессиональные, самые компетентные лидеры будущего будут обречены на провал. Иначе говоря, события развивались по законам своего рода «предполитики» – периода создания нормальной политической жизни, но еще не ее функционирования. Лидерами же соответственно становились те, кто более отвечал этому локальному периоду.

На последующих выборах в Советы или иные политические институты их исход должны будут решать уже существенно иные состояния качеств и навыков претендентов на лидерство, в частности их профессиональные политические качества, специальная политологическая подготовленность. По крайней мере, эти факторы на избирательных весах будут весить не меньше вышеназванных личностных качеств.

Процесс перехода от типа лидера предполитики к типу лидера собственно политики будет непрост, а зачастую драматичен для судеб некоторых народных избранников. Две трети опрошенных вновь избранных политических руководителей на два различных вопроса («Какие качества личности обеспечили Вам победу на политическом поприще?» и «Какие, по Вашему мнению, необходимо будет иметь личностные качества, чтобы выдвинуться в лидеры в будущих политических институтах?») ответили идентично, назвав те же качества, которые вывели их в лидеры в уже прошедшей избирательной кампании: искренность, смелость и т. д. Такие же качества, как специальная политологическая подготовка, профессиональные навыки политической деятельности, назвали менее пяти процентов, хотя именно они на обозримый период станут главенствующими для лидерства. То есть на подходе новый тип лидера – собственно политический лидер, от которого будет зависеть будущее нашего общества. Пока же многие популярные или во всяком случае известные участники политических событий скорее характеризуются термином «политический вожак», чем «лидер».


Политический вожак
Политический вожак – в терминологии дореволюционной либеральной политологии – это субъект политических действий ярко выраженного популистского толка.

К наиболее характерным его чертам относятся: потакание сиюминутным простейшим требованиям масс; использование для повышения и поддержания собственной популярности критических эмоциональных состояний больших групп людей – страха, ненависти, вражды; лесть и заискивание перед массами; употребление лексики толпы; завышенные обещания; апелляция к наиболее неподготовленным и малообразованным, охлократическим элементам населения.

Философ и политический мыслитель Семен Франк в свое время заметил, что настоящий политический результат всегда «определен взаимодействием между содержанием и уровнем общественного сознания масс и направлением идей руководящего меньшинства»1.

Вожак – это тот, кто не в состоянии превзойти самые низшие слои общественного сознания и выйти на уровень именно взаимодействия с наиболее перспективными общественными силами. Если номенклатурщик – это послушный рупор верхов, то вожак – не менее послушный рупор низов. Потакание же низам столь же разрушительно для политики, как и пресмыкательство перед верхами. Российские мыслители прошлого говорили, что пресмыкательство политика перед Его Величеством пролетариатом столь же унизительно, как и пресмыкательство перед любым другим Величеством.

Исчерпывающую характеристику политического вожака как антипода политического лидера дал еще в ХІХ веке Гюстав Лебон в работе «Психология народов и масс», где одновременно показал причины и искушения, порождающие вожаков:

«Политические собрания представляют именно такое место на земле, где блеск гения всего меньше ощущается. Там имеет значение красноречие, приспособленное к времени и месту, и услуги, оказанные не отечеству, а партиям... Толпа потеряла бы тотчас же свой характер толпы, если б она принимала во внимание услуги, оказанные вожаком отечеству или партиям. Толпа, повинующаяся вожаку, подчиняется лишь его обаянию, и сюда не примешивается никакое чувство интереса или благодарности... Вожак очень редко идет впереди общественного мнения; обыкновенно он следует за ним и усваивает себе все его заблуждения... Он должен обладать совершенно специальным красноречием, преимущественно заключающемся в энергичных, хотя и совершенно бездоказательных, утверждениях и ярких образах, обрамленных весьма поверхностными рассуждениями... Вожак может быть иногда умным и образованным человеком, но вообще эти качества скорее даже вредят ему, нежели приносят пользу. Ум делает человека более снисходительным, выясняя перед ним сложность вещей и давая ему самому возможность разъяснять и понимать, а также значительно ослабляет напряженность и силу убеждений, необходимых для того, чтобы быть проповедником и апостолом. Великие вожаки всех времен, и особенно вожаки революций, отличались чрезвычайной ограниченностью, причем даже наиболее ограниченные из них пользовались преимущественно наибольшим влиянием»2.

Немало проницательных и едких высказываний посвятил феномену вожака и Петр Струве. На убедительных исторических фактах он показал, что политический вожак чаще всего паразитирует на идее разрушения и именно на ней строит свою популярность и карьеру, поскольку масса, как правило, более увлеченно и легко воспринимает не созидательные, а именно разрушительные идеи.

Он же показал и случайность судьбы некоторых вожаков, чья карьера часто определяется не достоинствами их личности, а тем, что они попали в определенную историческую минуту на определенную «полочку». Задача и обстановка творят не только человека, они часто создают все значение человека.

Исторические деятели часто в буквальном смысле представляют собой сосуд, в который по какому-то капризу влилось определенное содержание. Часто история выбирает своим орудием если не первого попавшегося человека, то просто того из многих, которые были «под рукой»3.

П. Струве весьма верно заметил, что вожаком тот или иной участник политического действия зачастую становится не по тому, что он есть личность, а именно потому, что он своего рода «безличность». И именно поэтому, по его мнению, вожаками революции «явились множество слабых, бездарных, безличных, безнравственных людей, выдвинувшихся в вожди не потому, что их выносила собственная крупная личность, а именно потому, что, по своей безличности, они без конца льстили толпе и ее ублажали»4.

Обращаясь к современной практике, можно заметить, что опыт недавнего забастовочного движения явственно показал, как довольно просто стать политическим вожаком масс и какой это зыбкий статус: масса, выдвинувшая такого фаворита, тут же отвергает его, если он перестает быть ее послушным рупором, ее «пустым сосудом», и отваживается на самостоятельные поступки.


Лидер политики
Принцип аккумуляционности в борьбе за лидерство – первое и необходимое качество политического лидера. По этому поводу существует весьма емкое высказывание Л. Троцкого в книге «Что такое СССР и куда он идет?»:

«Политическая борьба есть по самой сути своей борьба интересов и сил, а не аргументов. Качества руководителя отнюдь не безразличны, конечно, для исхода столкновения, но это не единственный фактор и, в последнем счете, не решающий. К тому же каждый из борющихся лагерей требует руководителя по образу и подобию своему. Если Февральская революция подняла к власти Керенского и Церетели, то не потому, что они были «умнее» или «ловчее», чем правящая царская клика, а потому, что они представляли, по крайней мере временно, революционные народные массы, поднявшиеся против старого режима. Если Керенский мог загнать Ленина в подполье и посадить других большевистских вождей в тюрьму, то не потому, что превосходил их личными качествами, а потому, что большинство рабочих и солдат шло еще в те дни за патриотической мелкой буржуазией. Личное «имущество» Керенского, если здесь уместно это слово, состояло как раз в том, что он видел дальше подавляющего большинства. Большевики победили, в свою очередь, мелкобуржуазную демократию не личным превосходством вождей, а новым сочетанием социальных сил: пролетариату удалось наконец повести за собой неудовлетворенное крестьянство против буржуазии»5.

Иначе говоря, лидером можно стать либо в известной степени случайно – интуитивно угадав интересы широких слоев, совпав своим духовным укладом с их потребностями, либо целенаправленно – выявив, исследовав эти интересы. Чем сложнее политическая и социальная жизнь, чем больше функционирует в обществе моделей различных образов, стилей жизни, тем менее вероятен первый путь. В наше время необходима уже деятельная научная инвентаризация и иерархизация наиболее острых проблем региона, действий того или иного субъекта политической борьбы, того, как, в какой последовательности эти проблемы фиксируются и преломляются в интересах и потребностях населения. Положение это выглядит достаточно тривиальным, но не всегда выполняется, поскольку многие претенденты на лидерство, особенно из руководителей-практиков, обычно считают, что уж проблемы своего-то «дома» или «хозяйства» они знают наперечет, «нутром чуют», «зубы на них проели» и т. д. Но «чуять» и знать – это не совсем одно и то же.

Профессиональное политическое мышление появляется только тогда, когда политик начинает ставить под сомнение границы и возможности собственного здравого смысла и проверяет его специальными исследованиями. Поэтому-то, приступая к обучению студентов политической науке, зарубежные политологи начинают, как правило, с демонстрации на самых простых и расхожих примерах принципиального различия между мнением в политике – прерогативой здравого смысла – и знанием в политике – результатом научного подхода к объекту.

Борис Чичерин в свое время емко определил значение специального образования для любого политика, претендующего на выражение народных интересов: «Один чисто практический смысл, не воспитанный надлежащей теоретической подготовкой, легко теряется в частностях; он склонен принимать случайное за постоянное и дать неподобающий вес и значение односторонне понятым началам. Мало того: всякий практический человек волей или неволей руководствуется теоретическими соображениями, присущими ему хотя бы на ступени темных верований и инстинктов, которые, не будучи проверены разумом, могут дать всей его деятельности новое направление. Только серьезное политическое образование может подготовить политических деятелей, стоящих на высоте своего призвания. И чем шире и сложнее становится жизнь, чем многостороннее и отдаленнее отношение, тем эти требования делаются настойчивее. Пока народ замкнут в себе, пока он, при несложных жизненных элементах, идет по одной колее, практический смысл, воспитанный близким знакомством с мало изменяющейся средой, может служить ему достаточным руководством. Но... как скоро собственная жизнь народа получает многостороннее развитие и подвергается крутым переломам, так одна голая практика становится крайне недостаточною; необходимо практическое образование»6.

К сожалению, необходимость в специальном политологическом и социологическом знании осознается далеко не всеми политиками, тем более местного звена. Любой руководитель городского уровня скажет, что у него туго с тем-то и тем-то, но построить иерархию остроты этих проблем и адекватных им интересов, тем более дать раскладку интересов по социальным группам он вряд ли сможет. Каждый посетует, например, на неважное здравоохранение, но призадумается, если спросить у него о динамике заболеваемости, изменениях продолжительности жизни или о детской смертности по тем же социальным группам.

Не только поезда стучат на стыках. Политические, особенно национальные, проблемы громче всего звучат на «стыках» качества жизни, уровня жизни, на «спайках» интересов различных общностей людей. Без их знания (знания упорядоченного, систематизированного, динамичного, то есть не отстающего от событий) трудно претендовать на роль политика даже местного масштаба.

Кроме отрыва от интересов масс, претендента на лидерство подстерегает и другая опасность – полное растворение, абсолютная идентификация себя с этими интересами. В таком случае это уже не лидер, а, если использовать дореволюционную политологическую терминологию, вожак, о котором говорилось выше.


Принцип инновационности в деятельности лидера
Отличить политического лидера от вожака нетрудно. Выделим такую решающую способность лидера, в корне отличающую его от вожака, которую правомерно было бы обозначить на современном языке как инновационность, то есть способность постоянно продуцировать новые идеи (либо их комбинировать и совершенствовать исходя из того, что инноватика подразделяется на радикальную, комбинирующую и совершенствующую).

Еще в конце XIX века в среде политических мыслителей было сформулировано представление, согласно которому значимость любого субъекта политики обратно пропорциональна степени распространенности выдвинутых им идей в массах. Считалось, что если массы уже восприняли в полной мере идеи лидера, то зачем он нужен? Он должен тогда либо раствориться в массах, либо, выдвигая новые идеи и предлагая новые механизмы их реализации, постоянно подтверждать свое право на авангардную роль.

То есть существует диалектика между аккумуляционной и инновационной способностями лидера, которая заключается в том, что от него требуется не просто сбор, инвентаризация и кодификация интересов масс и подобострастное поддакивание этим интересам, но именно их новаторское осмысление, развитие, коррекция.

Инновационность, конструктивность мышления политика рельефнее всего проявляются в его политическом кредо, выраженном в программе, платформе. Все знаменитые политические лидеры вошли в историю в значительной мере благодаря плодотворности, оригинальности их политических программ.

Анализ многих десятков программ, различных по статусу, социальному положению политических лидеров и их групп поддержки, показывает, что в этой сфере чаще господствуют скорее интуиция, мнение, чем знания, системность.

Основным общим недостатком ряда претендентов на лидерство является превалирующий над анализом ситуации негативизм их политических платформ. В свое время в политической практике такой подход был метко назван «синдромом холерных бунтов» (напоминание о тех временах, когда больные били врачей, считая их виновниками своей болезни). Этот синдром проявляется в том, что программы претендентов строятся исключительно на обвинениях и бичеваниях «врагов» реформ, в которые зависимо от настроений отдельных групп избирателей зачисляются едва ли не все национальные, социальные и профессиональные группы.

В зарубежной политологии такая цель называется экстраординарной, или, метафорически, «целью скованных одной цепью беглецов» (те никогда не обретут свободу, если будут бежать в разные стороны). Соответственно такая цель может быть достигнута лишь совместными усилиями участников политического процесса.

Альфой и омегой сильной, то есть инновационной, конструктивной, конкурентоспособной политической платформы, является головная рельефно обозначенная цель, способная оптимально объединить интересы, обеспечить поддержку со стороны самых различных социальных групп и общественных объединений.

Говоря о роли целеполагания в политике, нелишне вспомнить замечательный восточный афоризм: «Не зная конечной цели, нельзя решиться; не решившись, нельзя быть твердым духом; не будучи твердым духом, нельзя быть спокойным». Суетливость в политических действиях, которую столь часто в последние годы приходится наблюдать даже в высших эшелонах власти, связана, как представляется, именно с нечетким видением главных целей.

Наиболее характерная ошибка в политической деятельности лидеров – это подмена цели средствами ее достижения. Так было в истории не раз, и эта «история» повторяется на различных уровнях и сегодня.

Другим необходимым условием конструктивной программы является глубина разработки механизмов достижения поставленной цели. Инновационной, объединяющей, рельефной и конкретной цели должны соответствовать и конкретно обозначенные в платформе механизмы ее достижения. Здесь невозможно обойтись без раскрытия новых механизмов, новых моделей взаимодействия различных субъектов политики как по горизонтали, так и по вертикали.

Политическая программа лидера также должна быть сильна как традиционными, так и новыми мотивациями. Знакомство с этой частью программы должно давать избирателю четкий ответ на то, какие экономические, социальные и духовные блага обретет он лично, его семья, коллектив в случае успешного следования обозначенным позициям.


Политическая информация лидера
Аккумуляция и выявление интересов широких слоев, продуцирование конструктивных и перспективных новых идей, подходов, механизмов невозможны без специальной политической информации. Политики-практики любят говорить: «В политике любая мелочь может приобрести решающее значение». Это верно, но политическую информацию нельзя сводить к тысяче мелочей.

Политическая информация должна отражать прежде всего состояние и ожидания различных социальных, национальных, политических движений, по которым можно судить о тенденциях развития их взаимоотношений между собой, возможностях укрепления их союзов или возникновения напряженности или вражды, их взаимоотношений с государством и различными общественными институтами. Поэтому ни «мелкая», дробная информация, характеризующая случайные факты, ни «сверхкрупная», валовая, описывающая общество в целом, не есть политическая (точнее внутриполитическая) информация. Информация должна быть не дробной, не укрупненной или усредненной, а именно такой, чтобы дать возможность не проглядеть эти «стыки».

Пока еще не часто можно встретить профессионального политического работника, особенно местного звена, владеющего именно политической информацией по своему региону. Обладая усредненными социально-политическими данными, мало кто может назвать величину «потребительской корзины» по социальным слоям, отличия в условиях жизни в среде, например, управленцев и рабочих, обеспеченность жилплощадью и т. д.

А ведь речь идет о самом элементарном знании в политике. Выявлением же более тонкой политической информации, например, изучением отношения к различным политическим аспектам, институтам или лидерам различных социальных групп, выяснением их готовности и стремления к самоуправлению занимаются лишь считанные политики.

Будь же такая информация, можно было бы заранее предотвратить обострение многих, в том числе национальных, проблем. Причем отсутствие подобной информации и средств се целенаправленного сбора политики-практики обычно объясняют засильем «текучки». Анализ же последней как феномена политической работы говорит о том, что пресловутая «текучка» – водоворот мелких сиюминутных дел, не позволяющих думать о главном – часто вызвана не объективными обстоятельствами и даже не злой волей начальства, а элементарным неумением анализировать поступающую информацию, нежеланием или боязнью перекрывать традиционные каналы, по которым в политические учреждения поступают «шлаковые», то есть бесполезные, сведения, засоряющие информационные системы и препятствующие подлинно необходимой аналитической деятельности.

Опрос депутатов ряда местных Советов и их избирателей показал, что народные избранники зачастую не знают реальных нужд и потребностей населения, как не знали этого в свое время их предшественники по власти – партийные комитеты. Отсутствие навыков сбора соответствующей, причем даже самой элементарной, информации и работы с ней, неумение выявить и иерархизировать наиболее важные проблемы приводят к тому, что депутаты видят остроту этих проблем иначе, чем их избиратели.

Без упорядоченного, систематизированного, динамичного, не отстающего от событий знания трудно претендовать на роль политика даже местного масштаба. И это знание должно быть знанием политическим.


Лексикон политического лидера
Эффективность политической деятельности во многом зависит и от того языка, на котором говорят основные участники политической жизни.

Можно с большим основанием предположить, что нынешний профессиональный политический лексикон большинства наших лидеров в некоторых своих аспектах устарел. Многие до сих пор используемые политические термины родились в свое время для того, чтобы заклеймить противника, выявить врага, размежеваться с оппонентом и т. д. Сегодня же, когда лидеры должны стремиться прежде всего к достижению консенсуса, это вряд ли целесообразно.

В нашей политологии пока еще не получил развития такой традиционный для политических наук за рубежом подраздел, как герменевтика политических текстов, изучающая то, как строй и стилистика языка политиков, их терминологический багаж воспринимаются слушателями и читателями.

Учеными пока не проводится контент-анализ, то есть не фиксируется частота употребления ведущими участниками политической деятельности тех или иных важнейших социально-политических понятий. Хотя в этом направлении сделаны первые шаги. Так, академик Д. Лихачев подсчитал, что слово «культура» на Первом съезде народных депутатов СССР было употреблено один или два раза. Однако и без специального анализа вызывает опасения политологов частота употребления таких терминов, как «политическая борьба», «выйти из окопов», «фракция», «оппозиция», «дискредитация», «провокация» и др.

Много ли новых понятий возникло в нашей политической науке и практике с выходом на политическую арену новых людей? Таких новых терминов-понятий, которые увеличивали бы политическую зоркость и мудрость, терпимость и благоразумие? Конечно, здесь есть существенные сдвиги, но немало осталось и старого, рудиментного, что тормозит политическую мысль, заключая ее в оковы словесных клише.

Выдающиеся политики всегда уделяли большое внимание постоянному обновлению политического словесно-понятийного арсенала, без чего невозможно постижение сути новых реалий. Очевидно, обладай многие нынешние лидеры бульшим словесно-понятийным лексиконом, менее архаичной политической терминологией, не обострялись бы зачастую сегодняшние ситуации накладыванием на них вчерашних трафаретов с их узкими прорезями и специфическими конфигурациями, годящимися для видения лишь уже изжитых ситуаций.

Известная архаичность и бедность политического терминологического арсенала привела, например, к тому, что в свое время в одной формуле сошлись «сильный центр» и «сильные республики», хотя по причине их функциональных различий менее всего необходимо мерять их силой.


Предмет деятельности политического лидера
Выполнение всех вышеизложенных функций, овладение перечисленными знаниями и навыками не даст результата, если лидер не в состоянии четко отграничить, вычленить и локализовать предмет своей профессиональной политической деятельности.

До сих пор еще распространено понимание политической работы (шире говоря – политики) как управления конкретными людьми и хозяйственными или иными объектами. Подобное понимание фиксируется как на уровне теории, когда, например, в пособиях пишут, что «политический работник должен быть психологом, педагогом и т. д.», так и на уровне общественной практики, когда политические работники-профессионалы говорят, что их работа – это «работа с людьми».

Ошибка, как представляется, заключается в том, что политический работник, тем более лидер, не должен быть психологом и педагогом. Он должен быть политическим работником, лидером, знающим, конечно, основы педагогики, психологии и т. п., но именно политиком, поскольку у политики есть собственный предмет. Этот предмет, как уже отмечалось, – управление, регулирование общественных отношений.

При этом повторим, что категорию «общественные отношения» зачастую подменяют «отношениями в обществе». Напомним, что первые – это фундаментальные отношения по основным общественным поводам (собственности, справедливости, гуманности), возникающие между социальными группами (людьми, составляющими эти группы). Вторые – это бесконечное множество межличностных отношений. «Работа с людьми» чаще всего упрощенно и понимается как управление именно вторым типом отношений. Парадокс здесь заключается в том, что, работая с людьми, трудно помочь конкретному человеку и невозможно помочь обществу. Энергия управления в данном случае рассеивается на улаживание бездны всевозможных межличностных конфликтов, но не доходит до корней этих конфликтов – обусловливающих их общественных отношений.

Здесь необходимо учитывать, что речь идет о политике как науке, то есть рассматривается в известной мере идеальная ситуация. Суровая же, да еще и хаотическая наша политическая жизнь заставляет и долго будет заставлять политического лидера подменять собой и психолога, и технолога, и «толкача».


Прогностические навыки лидера
Кто умеет предвидеть – тот умеет управлять. Это положение было известно еще политикам древности, но тем не менее реализовать его удавалось и удается не многим как тогда, так и сейчас.

Взгляд в будущее страшит. Возможно, именно поэтому те, кто причастен к политике, с бульшим удовольствием копаются в прошлом, чем пытаются предугадать грядущее. Эту особенность подметил замечательный гуманист К.-А. Сен-Симон, который связывал ее с рабским состоянием духа: «До сих пор люди двигались по пути цивилизации спиной к будущему; они обычно обращали свой взор в прошлое, а на будущее бросали лишь очень редкие и поверхностные взгляды. Теперь, когда рабство уничтожено, человек должен сосредоточить внимание на будущем»7.

Предвидение, прогнозирование в политике – очень сложное процедурное дело, методология которого весьма слабо разработана. Стать же политическим лидером, оставаться им, не владея методом составления политических прогнозов, невозможно. Поэтому остановимся, хотя бы вкратце, на этой важной проблеме.

Начнем с того, что многими разработчиками политических прогнозов, в том числе входящими в команды лидеров, не соблюдаются, казалось бы, очевидные требования, а именно: необходимо прежде всего четко определить объект прогнозирования, условия его существования и развития, взаимосвязи со смежными областями явлений, которые в той или иной степени воздействуют на прогнозируемую систему и процесс8.

Примером тому служит распространенное определение объектов политического прогнозирования: развитие политической системы (структура и т. д.); развитие, специализация и расширение политических управляющих функций; политический и правовой статус личности (ответственность, дисциплина и пр.); формы и методы деятельности политических партий и организаций; развитие государства, изменение его форм, функций; изменение классового состава общества, классового и политического сознания; пути и формы развития политической демократии; функционирование и развитие общественного мнения.

Что вызывает несогласие в этой и многих других подобных схемах объектов прогнозирования? Здесь не вполне прослеживаются принципы и логика определения, вычленения и иерархизирования объектов или подобъектов предвидения. Складывается впечатление случайности их расстановки по порядковым номерам, налицо частичное перекрытие названных объектов по объему и содержанию. Без особого ущерба подобную схему можно сократить или, не прибавляя ей достоинств, еще больше детализировать по такому же принципу случайного подбора позиций.

Недостатки, вытекающие из подобного определения объекта политического предвидения, заключаются, очевидно, в том, что здесь этот объект предстает в виде состава политики – то есть перечисления ее элементов, но никак не в виде структуры политики, раскрывающей характер взаимодействия ее элементов, то есть саму сущность. В данном случае авторам схемы не удалось вычленить то структурно- и системообразующее ядро политики, которое определяет все ее многообразные стороны, аспекты и проявления и которое должно выступать главным объектом строго научного политического предвидения. Таким объектом, как и объектом политической деятельности в целом, являются политические отношения.

Именно специфические, связанные с соперничеством за власть, отношения участников политики выражают ее суть, являются тем системообразующим ядром, вокруг которого и сообразно которому строятся элементы всей политической структуры. Именно анализ этих отношений должен быть положен в основу разработки достоверных сценариев развития нашей политической жизни.

Фиксация отношений как объекта политического предвидения – это самая общая абстракция, требующая дальнейшего содержательного наполнения. Методология этого наполнения лаконично и емко была сформулирована замечательным философом А. Ф. Лосевым. Чтобы знать, каково соотношение между величинами, отмечал он, необходимо точно знать:

1) что такое каждая из этих величин, взятая в отдельности;
2) что нового дает отношение по сравнению с величинами, взятыми в отдельности;
3) каковы типы этого отношения и каково их становление (борьба или согласие).

 


Политический маркетинг лидера
В зарубежной специальной литературе полагают, что политический маркетинг появился 60 лет назад, когда Эйзенхауэр первым из претендентов на пост американского президента прибег к услугам рекламного агентства для организации своей предвыборной кампании.

Некоторый парадокс заключается в том, что у нас в последние годы вовсю заговорили о маркетинге в экономике, хотя именно здесь он пока еще преждевременен, поскольку первым его условием, как известно, является превышение предложения над спросом. Политика же – пока единственная в наших условиях сфера, где уже сейчас предложение (число альтернативных кандидатов) превышает спрос (количество депутатских мест). Однако политики явно чураются слов «политический маркетинг».

Политический маркетинг – это не агитация с ее, как правило, бессистемным, научно не проработанным, а потому тотальным воздействием одними и теми же средствами на различные социальные группы. Политический маркетинг – это и не реклама, предполагающая приукрашивание качеств претендентов, а то и наделение их отсутствующими у них способностями и добродетелями.

Политический маркетинг – это прежде всего грамотное, корректное и целенаправленное выявление, подчеркивание и демонстрация различным социальным и национальным группам избирателей именно тех реальных качеств и достоинств претендента на лидерство, к которым эти группы предъявляют особый интерес.

Выборы показывают, что различные социальные, национальные, возрастные группы избирателей весьма различно реагируют даже на формы предвыборной агитации (листовки, встречи с кандидатами, радио- и телевыступления и т. д.). Студенчество, например, проявляет особый интерес к листовкам, на пенсионеров производят впечатление лично им адресованные обращения кандидатов, и на всех без исключения действует гипноз телевидения. Соответственно кандидатам можно и нужно прогнозировать не только содержательную и методическую сторону своих выступлений, но и формы общения с избирателями.

Среди дефиниций политического маркетинга, предлагаемых зарубежными политологами, одним из наиболее удачных считается определение, данное одним из ведущих мировых специалистов в этой области Дени Лендоном. Он определяет политический маркетинг как совокупность теорий и методов, которыми могут пользоваться субъекты политики с тем, чтобы одновременно определить свои цели и программы и воздействовать на поведение граждан.

Другой видный специалист, Тьерри Соссэ, утверждает, что политический маркетинг в рамках своих функций позволяет:

1) развивать концепцию коммуникации в зависимости от выдвигаемых идей;
2) определить адекватность своих идей рынку;
3) выявить, какую позицию надо занять в зависимости от:
а) личных качеств лидера;
б) ожиданий рынка;
в) наличия других претендентов.

В странах с развитыми демократическими традициями партии тратят на политический маркетинг своих лидеров ежегодно миллиарды долларов. Считается, что без маркетингового обеспечения любой претендент на лидерство обречен на провал.

В политической литературе существует мнение, что оценить воздействие политического маркетинга на повышение рейтинга претендента на лидерство практически невозможно, так как нельзя смоделировать ситуацию, когда один и тот же претендент борется за лидерство в совершенно адекватных условиях, но в одном случае без маркетинга, а в другом – с его использованием. Мы провели эксперимент, который позволил сделать вывод, что посильная (по средствам и возможностям) маркетинговая деятельность повышает шансы претендента почти вдвое.

Новая эра политического маркетинга начинается с массового распространения кабельного телевидения, которое может создать новое поколение политиков.

Разновидностью политического маркетинга является выборная инженерия. Этим термином обозначаются, как правило, сравнительное исследование различных избирательных округов и соответствующее маневрирование претендента с целью повышения шансов на избрание. Еще не так давно понятие «выборная инженерия» считалось сугубо «буржуазным»; сейчас же наблюдается другая крайность: политологи зачастую пытаются механически копировать зарубежные методики оценок и расчетов выборной инженерии и вооружать этими методиками политиков-практиков.

Зарубежные политологи считают, что для обеспечения удачи при маневрировании избирательными округами достаточно учесть следующие основные факторы:

а) социально-экономические условия в избирательном округе;
б) уровень политической культуры, характер политических традиций различных социальных групп округа;
в) особенности политической структуры
в регионе (количество различных партийных организаций и т.д.);
г) активность общественно-политических организаций и объединений.

Причем во всех случаях за рубежом нет необходимости исследовать влияние всех факторов на возможные результаты голосования. Например, в ряде стран фиксируются весьма устойчивые связи между социальной структурой избирательных округов и результатами голосования (в ФРГ корелляция между долей рабочих среди жителей и числом голосов, отданных за лидеров, представляющих СДПГ, равна 0,99, то есть близка к функциональной, прямой зависимости).

В наших условиях подобные взаимосвязи пока еще только начинают исследоваться. Трудно пока объяснить случаи, когда в двух соседних идентичных по обозначенным выше четырем группам основных факторов районах при голосовании за одного и того же претендента индекс локализации (то есть отношение доли голосов, поданных в районе, к доле голосов, поданных во всем округе) отличается в шесть (!) и более раз. Пока детально не раскрыты закономерности и факторы, определяющие региональные политические различия, а политическая инженерия остается для наших претендентов на лидерство скорее экзотикой, чем реальным инструментом политической борьбы. Хотя некоторые из них, интуитивно осознав возможности выборной инженерии, специально выбирали себе отдаленные сельские округа, отличающиеся пока еще «послушным» избирательским контингентом.


Взаимодействие лидера с имагинативной реальностью
Исследование механизма формирования предпочтений и осуждений в сознании избирателей в связи с их оценкой того или иного претендента на депутатское место выявило следующую картину. В массовом сознании постоянно присутствует некий имагинативный (т. е. созданный воображением) политический лидер. Этот образ, своего рода идеальная модель наилучшего политика, наделяется в сознании тех или иных социальных и национальных групп вполне определенными конкретными характеристиками, чертами и свойствами. Если реальный претендент на лидерство совпадает по основным параметрам с имагинативной моделью, то он одобряется, если нет – соответственно осуждается.

По нашим наблюдениям, существует до двадцати основных интеллектуальных, психологических и соматических качеств, по которым идет незримая и не всегда даже осознаваемая самими избирателями оценка претендентов на политические роли. Причем шкала этих качеств пластична. Их иерархия может меняться. Вместо одних могут появляться другие.

Например, как это ни покажется странным, на одних из выборов в местные Советы среди соматических качеств претендентов сыграли роль даже такие, как рост, шевелюра и т. д. Имагинативный лидер многих избирателей был в это время рослым, с буйной шевелюрой, мужчиной 40—50-летнего возраста.

Все это говорит о том, что реальный претендент на лидерство должен знать о качествах доминирующего воображаемого образа лидера и уметь объективно сопоставить с ними собственные достоинства. Но это лишь первый этап. Второй и основной – это стремление по возможности приблизиться к требуемой идеальной модели. Конечно, нельзя стать выше ростом, но постараться, например, демонстрировать остроумие, если оно оказывается весьма важной чертой имагинативного лидера, вполне возможно.


Отношение лидеров к конкурентам
Основы тактики во взаимоотношениях конкурирующих политических лидеров пока еще только складываются. Многие досадные ошибки в практике этих взаимоотношений вызваны не «злой волей» тех или иных лидеров, а неверными теоретическими парадигмами, определяющими характер их деятельности.

В нашей науке и практике утвердилось мнение, что политика – это отношения между классами, социальными и национальными группами, различными общественными институциями и их лидерами по поводу захвата и удержания власти. Но политика – это и отношения, связанные с эффективным использованием всех форм и видов власти, с рациональным управлением ключевыми общественными процессами.

Возможно, многие проблемы и не возникали бы между лидерами различного ранга (всеми теми, кто занимается политикой в силу своего официального положения, статуса, должности), если бы обе стороны не подозревали друг друга в стремлении к узурпации власти.

Понимание политических отношений по поводу управления важнейшими общественными процессами позволяет всем участвующим или пытающимся участвовать в них субъектам подходить друг к другу максимально строго, критически, но без излишней подозрительности и ревности.

Первый вопрос, который гласно или негласно задается обычно одним лидером другому, звучит примерно так: «А не претендуете ли вы на власть?» Но значительно более целесообразно начинать строить отношения соперничающих субъектов политики с несколько иного вопроса: «Каковы ваши способности, компетентность в общественно-политических делах?»

В мировой практике существует своего рода презумпция общественно-политической полезности любого субъекта политики, то есть такой подход к ситуации, который не отбрасывает заранее любую возможность свободного включения в политическую жизнь и функционирования в ней любого субъекта политической деятельности, если не доказана противоправность или вредящая обществу некомпетентность его действий. Подобный подход позволяет, например, официальным органам и их руководителям не тратить массу сил и времени на противостояние лидерам неформальных движений (чьи действия нельзя квалифицировать и, соответственно, прекратить как противозаконные), а вовлекать их в социально-политический процесс, разделять с ними ответственность за состояние общественных дел. Хотя это вовлечение требует от профессионалов, безусловно, большей компетентности и даже риска, чем простой запрет.


Арбитражные способности лидера
Подлинный политический лидер всегда характеризуется конфликтологическими способностями, то есть умением понять, локализовать, ликвидировать политический конфликт, а еще лучше – не допустить его.

Политический конфликт – это состояние политических отношений, в котором их участники стремятся достичь несовместимых положений. Его источником чаще всего является не различие интересов разнообразных социальных групп и этносов, как считают многие исследователи, а непонимание собственных стратегических выгод, долгосрочных интересов, а также социальные и политические предубеждения представителей этих групп и этносов, их амбиции и групповой эгоизм. В политической практике существует ряд традиционных видов поведения участников конфликта: отступление, подавление соперника, компромисс.

Зная и учитывая все это, настоящий лидер умеет внушить участникам конфликта, что наиболее оптимальным способом его разрешения является поиск такого положения, когда в выигрыше оказываются все стороны. Для этого лидер-арбитр создает такие условия, когда каждый из участников политического конфликта сосредоточивает внимание не только на собственных, но и на чужих выгодах. Или же, в затруднительном случае, лидер стремится достичь хотя бы политического равновесия – то есть состояния политических отношений, когда каждый из двух или более их участников считает свое положение наилучшим из всех возможных, либо когда каждый из субъектов политических отношений предполагает, что любые его действия против оппонентов принесут ему скорее вред, чем пользу.


Чувство политического времени
В XIX веке теоретики политики весьма важной чертой лидера считали его способность чувствовать политическое время. Формула, выражавшая это качество, была лаконична: тот, кто хочет удержаться у власти, должен быть политиком, а быть политиком – значит своевременно принимать меры. XIX век осознал на своем опыте, что компромисс – царь политики – весьма капризное существо. Лидер, идущий на компромисс раньше определенного времени, теряет авторитет. Лидер, идущий на компромисс после определенного времени, теряет инициативу. Вот почему в выигрыше лишь те деятели, которые остро чувствуют ход политического времени и все делают вовремя.

Говоря о компромиссе, необходимо заметить, что в описываемое время термином «компромисс» обычно обозначали то, что сегодня определяется как политический консенсус. То есть это не соглашательство, когда поступаются основными своими принципами, а именно соглашение на основе таких ценностей, которые позволяют не отрекаться от основ своего мировоззрения.

Развитое чувство политического времени позволяет лидеру ощутить, используя терминологию зарубежных политологов, «свой цикл». Последние утверждают, что лидер, как и любой иной общественный товар, создается рынком, а не наоборот. Стоит ему «залежаться», то есть не почувствовать изменения политических условий, конъюнктуры, к которой он уже не в силах приспособиться, и он становится либо посмешищем, либо бедствием политической жизни.


Составление политических документов
Наше время породило новый тип политических лидеров – людей, выдвинувшихся на парламентскую авансцену за счет умения работать с документами. Умение разработать, быстро оценить, например, регламент, повестку дня и т.п. сессии, собрания, ранее считавшееся доблестью канцеляристов, в новых условиях часто становится предпосылкой успешного лидерства. Поэтому представляется необходимым обозначить несколько общих правил работы с парламентскими документами:

1. При разработке всего пакета проектов необходимо четко определить ту содержательную и конечную цель, которой они должны служить, и неуклонно следовать логике достижения именно этой цели. Что касается архитектуры, объема документов – это лишь инструменты ее достижения. Анализ же ряда парламентских документов показывает обратное: их составители пытались продемонстрировать свою протокольную компетентность, дотошность, трудоспособность, совершенствуя форму документов, но мало думая об их конечной эффективности. В результате документы получались по-канцелярски «красивые», подробные, всеохватывающие, но не работающие.

2. При определении положений и пунктов, включаемых в документ, необходимо учитывать политический состав Совета, собрания, комиссии и т. д., их культурно-образовательный и профессиональный уровень. Часто предлагаются документы, которые работали бы лишь при высокой степени социальной и политической однородности состава собрания.

3. На первые часы (или дни) работы представительного органа необходимо выносить лишь те пункты повестки дня, которые должны нацеливать его участников не на разногласия, а на консенсус. То есть первоначально следует рассматривать лишь те пункты, где консенсус максимально возможен: либо достаточно рутинные пункты, либо пункты, по которым общественное мнение уже определилось.

4. Когда сформулированы цель, подцели и проанализированы особенности их достижения, необходимо отсечь все лишнее, все реально не работающее. Данный способ составления документов должен осуществляться по следующей технологии: сначала включить в документы все, что нужно, а затем отсечь все, что можно.

В частности, документы должны абстрагироваться от рассмотрения ситуаций, вероятность которых близка к нулю. А главное, документы должны составляться лицами, разбирающимися не просто в протоколе, а именно в парламентаризме.

Парламент, как известно, выполняет несколько функций:

а) законодательную (издание законов);
б) финансовую (ассигнование денег на общественные нужды, налоги, займы и т. д.);
в) критическую (критика правительства).

Среди этих функций нет непосредственно управленческой. Парламентское правление не означает правления при помощи парламента. Мировая практика установила, что главная обязанность парламента состоит в том, что, не управляя непосредственно, он гарантирует порядок, при котором эффективно осуществляется деятельность правительства. Многие же наши парламентские документы ориентировались как раз на непосредственно правящую функцию.


Нетрадиционные средства познания и действия политического лидера
Нетрадиционным средством познания, исследования, осмысления политической жизни и достаточно эффективным способом воздействия на эту жизнь является (особенно в наших специфических условиях) анализ политических слухов, бытующих в обыденном сознании политических предрассудков, политических анекдотов.

Политический анекдот – это, как правило, демистификатор, демифологизатор, дегаллюциоген, а проще говоря – отрезвитель, позволяющий увидеть в определенном ракурсе ту или иную часть общественного пейзажа, причем со значительной долей образности и реалистичности. Чем талантливее анекдот, тем больше слоев социальных мистификаций, идеологического флера, пропагандистских наклеек он снимает. Анекдот – это снаряд, влетающий в реку, который на секунду поднимает, казалось бы, неподъемные толщи воды и открывает взору и лидера, и простого гражданина пусть неприглядное, но реальное дно, корявое, но коренное основание.

Эта «анекдотическая функция» крайне интересна для политологов и для политических лидеров любого ранга. Во-первых, она свидетельствует о колоссальных гносеологических, познавательных возможностях и резервах здравого смысла народа. Именно анекдот как политический феномен напоминает политикам об истинности известного положения о том, что часть народа можно обманывать бесконечно, некоторое время можно обманывать весь народ, но нельзя весь народ обманывать бесконечно.

Тут мы должны уточнить уже упомянутое утверждение Бориса Чичерина о малоэффективности, малопродуктивности здравого смысла в познании политических реалий. Да, профессиональный политик, ученый-политолог обязаны применять в политическом познании специальный логический, социологический и т. д. инструментарий. Они просто не имеют права слепо доверяться собственному здравому смыслу, не должны подменять им научные методы и способы познания. Но народ-то никому никогда ничего не должен. Он просто живет, и сама его жизнь, питающая народный здравый смысл, есть лучшее, а часто и единственное средство познания политики. Поэтому нельзя придумать анекдот мыслью одиночки: он может быть жив только жизнью народа.

Во-вторых, демистификаторская функция анекдота подтверждает замечательное утверждение М. Туган-Барановского о том, что для народа свобода, в том числе политическая, важнее счастья и благополучия, а точнее – счастье есть сопутствующий продукт свободы.

Свобода вообще, свобода знать свое истинное положение – это великий инстинкт человечества. Отдельного человека еще можно заставить променять свободу на призрачное счастье, но гнать «железной рукой» к счастью целые народы нельзя. Раньше или позже они спохватятся: то, что уводит от свободы, не может приводить к счастью. Отсюда и бессилие любых репрессивных мер против анекдота.

Другой важнейшей, с точки зрения политических технологий, функцией анекдота является трансляционная. В некоторых политических системах – это единственный способ обратной связи низов с верхами, с лидерами, единственное средство передачи настроений и чаяний управляемых управляющим. В этом случае на анекдоте, как это ни громко звучит, держится едва ли не вся политическая жизнь. Политика – это сложнейшая система горизонтальных (между классами, нациями, социальными слоями) и вертикальных (между власть имущими и рядовыми гражданами) отношений. Отношений нет там, где нет взаимодействия, обратной связи. И вот, когда верхи чванливо обрывают все трансляции, идущие снизу вверх, анекдот (этот «крик шепотом») становится единственным транслятором вверх, «пеплом Клааса», который стучит в то место, где у верхов должно быть сердце.

В демократических системах, где связи «низ-верх» отлажены через выборы, референдумы, прессу и т. д., неутомимый анекдот берет иногда на себя функции транслятора сверху вниз. Для нас эта его функция пока непривычна. А, например, в США верхи издавна ценят анекдот как максимально емкое и быстрое средство передачи в низы необходимой информации о своих качествах, настроениях и взглядах. Он максимально удовлетворяет требование Томаса Джефферсона о том, что связь государственных мужей с народом должна быть «бесплатной, полнокровной и бестрепетной».

Правда, если для низов анекдот – это в основном средство трансляции массовых, сверхиндивидуальных, надличностных ожиданий, то для лидера – средство трансляции вниз его личности, индивидуальности.

Масса анекдотов, которые рассказывал Авраам Линкольн и которые выходили потом в виде книг, конечно, были придуманы не им. Он лишь искусно отбирал то, что показывало его таким, каким он сам хотел себя видеть в представлении народа: грубоватым, простым, ироничным, добродушным, даже несколько циничным, но не от плохого воспитания, а от знания жизненных реалий. («Вы мне напоминаете одну деревенскую девушку, которая в пятницу подала в суд на соседа, обольстившего ее в понедельник. Столь запоздалое обращение в суд она объяснила тем, что захлопоталась по хозяйству и вспомнила о надругательстве лишь к концу недели».)

Кстати, чем тщательнее политик создает себе имидж, рассказывая анекдоты сам, тем меньше их рассказывают о нем другие. И хотя опасность последней ситуации преувеличивать не стоит, недооценивать ее также было бы опрометчиво. Ибо есть анекдоты, обладающие большой разрушительной силой по отношению к их объектам.
Выскажем предположение, что существует некая закономерность: чем демократичнее общество, тем меньше в нем анекдотов, обслуживающих линию «низ – верх», и тем больше работающих на перегоне «верх–низ».

Анекдот может выполнять и другие функции. Он и средство политического просвещения,
и надежный документ историографии, по которому можно восстанавливать подлинный облик целых ушедших в прошлое политических эпох, подобно тому, как Кювье по одной найденной кости восстанавливал облик вымершего животного.

В условиях политического плюрализма анекдот остается средством политической борьбы. И он в этом не виноват. Когда у всех партий равные возможности использовать его таким образом, то и надо использовать, а не обижаться на оппонента, прибегающего к подобным вещам. История Венгрии знает случай, когда с помощью анекдотов одна политическая партия буквально «высмеяла из страны» другую.

Даже скабрезный анекдот требует к себе внимания лидеров, ибо позволяет понять ход политического процесса. Нарастание вала таких анекдотов, где юмор и сатира переходят в глумление, говорит о болезнях народной души. Такой анекдот может свидетельствовать о разрушении в сознании некоторых слоев тех или иных внутренних табу, обесценивании определенных нравственных качеств. Если такие запреты рушатся одновременно с ослаблением официальной власти – политические последствия для страны могут быть очень тяжелыми.

Итак, как же относиться к анекдоту как социально-политическому институту с точки зрения политического руководителя? Запрещать его бессмысленно, наказывать за него рискованно, бояться его не стоит. Его надо учитывать и использовать.

Наша официальная политическая наука и практика так долго утверждали, что сутью политики является борьба за власть, что убедили в этом не только себя, но и всех своих оппонентов. У нас так долго не вспоминались слова С. Франка о «трагической трудности и ответственности каждой власти»9, что об этом забыли и те, кто ею монопольно распоряжался, и те, кто ныне борется за ее захват как самоцель, в чем зачастую и видит смысл политического лидерства.

Подлинное же лидерство в политике является важной, но отнюдь не самодовлеющей задачей. Лидерство – это всегда средство, а общественное благо – всегда цель. Соответственно лидерами в цивилизованном обществе чаще всего становятся не те, кто любой ценой стремится достигнуть лидерства, а именно те, кто при достижении власти использует максимально корректные, честные способы, давая тем самым интеллектуальный и нравственный урок всем политическим силам общества, что безусловно служит его благу.


1 Франк С. De profundis // Из глубин. Москва, 1918. С. 258.
2 Лебон Г. Психология народов и масс. Санкт-Петербург, 1898. С. 313-319.
3 Струве П. Граф С. Ю. Витте. Опыт характеристики. Москва; Петроград, 1915. С. 3.
4 Струве П. Размышление о русской революции. Москва, 1921. С. 19.
5 Цит. по: Новое время. 1990. № 32. С. 40-41.
6 Чичерин Б. Н. Курс государственной науки. Ч. ІІІ. Политика. Москва, 1898. С. 546.
7 Сен-Симон К.-А. Избранные произведения. Москва; Ленинград, 1934. С. 36.
8 Сергиев А. В. Предвидение в политике. Москва, 1979. С. 39.
9 Франк С. De profundis. С. 205.


Политические антитехнологии и их распознание
Проблема политического лидерства связана, к сожалению, не только с благородными приемами и методами соперничества, но и с умением распознавать применяемые оппонентом уловки, хитрости и т. д. Поэтому мы не можем оставить в стороне эту малоисследованную тему.

В 1906 году петербургский журнал «Водолаз» сделал попытку погружения в закулисные смуты политической жизни. В рубрике «Животные, водящиеся в России» он рассказал о тех характерных уловках, которые применялись властями в борьбе со своими оппонентами. Читая раздел о либералах, можно было, например, узнать, что охота на этих существ, принадлежащих к подклассу доверчивых, не представляет особой сложности для властей, досконально знающих их привычки и вкусы: «Либералов часто ловят, раскладывая у входов в норки ломти свободы печати; почуяв аппетитный запах, либералы вылезают из нор и погибают сотнями».

За этим ерничеством скрывалась по сути интереснейшая попытка – концептуализировать некоторые политические приемы, которые можно обозначить как антитехнологии. В отличие от подлинных технологий как систем, способов и путей последовательного достижения желаемого результата в политических антитехнологиях ставка делается на достижение частного или ближайшего результата при игнорировании общих и долговременных последствий принимаемых решений.

В мировом арсенале политических действий есть бесконечное множество как позитивных, так и негативных приемов. Те, кто участвует в борьбе за власть, не любят экспромтов – слишком велика здесь цена неудачи, и поэтому антитехнологии в этой сфере накапливаются и передаются из поколения в поколение с бережностью гончарных секретов и кулинарных рецептов. Конечно, только те, которые прошли успешную апробацию и помогли кому-то в схватке за власть.

Возможен вопрос: «А должны ли сегодня мы, специалисты-теоретики, политики-практики, граждане нашего общества, кроме подлинных политических технологий – научно обоснованных, профессиональных, честных и эффективных методов политической деятельности, корректного соперничества за политическое лидерство, знать всяческие политические уловки, хитрые пасы, подначки, подставки, подсечки, которые когда-либо использовались?». Думается, что знать – должны, использовать – нет. Вернее, их надо знать, чтобы не допустить их использования и самим на них не попадаться.


Строительный материал политических антитехнологий
Характерной чертой антитехнологий является то, что они базируются, как правило, на недовольстве тех или иных социальных слоев, то есть на том «строительном материале», который всегда под рукой, причем в достаточном количестве.

Нельзя не вспомнить по этому поводу замечание М. С. Салтыкова-Щедрина, – кстати, весьма проницательного политика: «Надо сказать правду, в России в наше время очень редко можно встретить довольного человека... Кого ни послушаешь, все на что-то негодуют, жалуются, вопиют. Один... ропщет на то, что власть бездействует; другой – на то, что власть чересчур достаточно действует; одни находят, что глупость нас одолела, другие – что мы слишком умные стали; третьи, наконец, участвуют во всех пакостях и, хохоча, приговаривают: ну где такое безобразие видано?! Даже расхитители казенного имущества – и те недовольны, что скоро нечего расхищать будет. И всякий требует лично для себя конституции...»1

Это высказывание классика может поразить своей актуальностью. Но дело здесь не только в том, что мировосприятие людей мало изменилось за столь длительный срок. В любом достаточно самокритичном и достаточно свободном обществе были, есть и будут недовольные граждане, группы граждан и целые слои. Запреты же на любые выражения социальной неудовлетворенности, попытки «очищения» общества от недовольных крайне опасны. Они приводят к тому, что органы политического управления утрачивают обратные связи со всеми общественными субъектами, что фактически означает ликвидацию политики. Врачи говорят, что невозможно следить за здоровьем человека, у которого отсутствуют болевые ощущения. То же относится и к обществу, члены которого не имеют права на публичное выражение «общественной боли» – социальной неудовлетворенности.

Но не менее опасна другая крайность – прорыв к власти, к механизмам управления обществом за счет циничной эксплуатации недовольства масс. На многих митингах, собраниях, диспутах можно встретить претендентов на политические роли, которые срывают аплодисменты и обретают популярность за счет лишь солидаризации с недовольством присутствующих, а то и подстегивания этого недовольства.

Теперь об адресатах недовольства. В обществах, недавно сбросивших тоталитаризм, антитехнологии характеризуются тем, что участники политики мелкого ранга с особой охотой солидаризируются с недовольством масс по поводу действий крупных политиков.

Конечно, в демократическом обществе не может быть зон вне критики. Но нужно учесть и то, что когда демократия строится, верхи не только можно и нужно, но иногда и выгодно, сугубо в карьерных целях, критиковать. Выгодно, во-первых, потому, что критика верхов еще окружена в общественном сознании ореолом героизма, мученичества «за народ»; во-вторых, она служит способом опознания друг друга и консолидации представителей средних эшелонов власти, недовольных скорее собственным статусным положением в политической иерархии, чем состоянием дел в обществе.

Исходным материалом антитехнологий может быть не только эксплуатация естественного недовольства широких слоев реальными явлениями или реальными личностями. Политические уловки могут строиться и на ненависти масс к объектам иллюзорным. Пафос обличения, как правило, энергичнее пафоса конструктивизма; общая ненависть сплачивает людей зачастую сильнее, чем общее творчество, и может быть поэтому история политики изобилует случаями, когда посредственные политики завоевывали популярность масс, беря на себя роль главных обличителей иллюзорного врага. При этом нереальность недруга – важное условие успеха таких политиков. Выдуманного врага легче наделять именно такими качествами, бичевание которых может принести в данный момент особую популярность.

Небезынтересно вспомнить, что еще в древнеиндийском манускрипте «Артхашастра» («Ремесло власти») – своего рода энциклопедии политических уловок – прямо и недвусмысленно предписывалось политикам, какого нужно сконструировать врага, чтобы в борьбе с ним обрести славу и популярность: «Наиболее желательный вид врагов следующий: они должны быть не царского рода, корыстными, окруженными ничтожными советниками, управлять подданными, которые их ненавидят, поступающими неправильно, беспутными, лишенными энергии, поддающимися судьбе, непоследовательными во всех своих действиях, лишенными приверженцев, слабыми и постоянно причиняющими обиды другим»2.

К сожалению, и поныне выступления иных ораторов целиком строятся на обличении именно таких «врагов». Еще прискорбнее, что им удается найти живой отклик у некоторых слушателей, поддерживая в них тонус недовольства и ненависти – непременное условие нечестной политической игры.

Политические уловки, работающие на амбиции и карьеру людей, не способных к подлинно конструктивной политической работе, рано или поздно показывают свою неплодотворность для общества. Но это мало утешает. Мы до сих пор мучительно преодолеваем последствия попытки построить экономику на голом энтузиазме трудящихся, не сцементированном материальной выгодой. Не менее драматичными могут быть последствия действий некоторых «вожаков», строящих свою политику на одной лишь ненависти.


Антитехнологии и мораль
Антитехнологии имеют общее родовое свойство – все они исходят из парадигмы независимости политики от морали. Вывод политики за скобки морали почему-то приписывают Маккиавелли. На самом деле в уже упоминавшейся «Артхашастре» была разработана модель политики как абсолютно свободной зоны, не подчиняющейся не только нравственным законам, но даже религиозным табу. Там, например, подробным образом описана методика политических терактов с помощью священнослужителей. Там же описаны методы борьбы с несанкционированными общественными объединениями с помощью внедрения красивых женщин. Интересно, что этим же приемам через две тысячи лет обучал своих черносотенных подопечных жандармский полковник Подгаевский в патриархальной Полтаве, указывавший в своих секретных инструкциях о необходимости внедрения в большевистские ячейки «красивых и беспутных барышень».

Подобного рода принципы («Когда говорят политики, совесть молчит»; «Пусть помнит о совести тот, у кого она есть») – еще не вершина аморализма. Гораздо хуже ситуации, когда мораль не просто отставляют в сторону, а заставляют ее прислуживать политике. Примером могут быть взгляды идеологов «ремесленного социализма» ХІХ века – П. Прудона, В. Вейтлинга и других, пытавшихся создать политическую доктрину, в рамках которой рекомендовалось крупную частную собственность считать аморальной, безнравственной, а мелкую – моральной.
Впрочем, нет необходимости вспоминать время отдаленное. Всем нам пришлось жить в эпоху, когда насилие в политике объявлялось благом, вторжение – братской помощью, а ложь – откровенностью. И было бы наивно полагать, что эти многолетние времена прошли бесследно.

Не будем сейчас вдаваться в многовековой спор о соотношении политики и морали. Отметим лишь одно: политические приемы, в основе которых заложено насилие над общечеловеческими нравственными ценностями, могут быть, к сожалению, весьма эффективны. Они могут также иметь вид весьма благонамеренных, даже добродетельных действий. Однако их сходство с подлинными политическими технологиями не больше, чем, скажем, сходство между гипсовыми и мраморными статуями. Таково же соотношение их общественной ценности.


Популизм как универсальный набор антитехнологий
В недавних спорах о сущности популизма отметим две позиции. Одни уважаемые политики говорили, что популизм – это заигрывание с массами и, следовательно, это плохо. Другие не менее уважаемые политики утверждали, что популизм – это близость к народу и, следовательно, это хорошо.

Вместе с тем понятие «популизм» имеет весьма четкие научные толкования, позволяющие дать этому феномену точную оценку. Так, популизм – это сензитивность больших человеческих масс к простым объяснениям сложных проблем, к примитивным громким лозунгам, а также демагогические действия политиков, стремящихся использовать эту сензитивность.

В более детальном виде популизм можно представить именно как набор, или, как сейчас модно говорить, пакет антитехнологий.

Центральная из этих антитехнологий базируется, безусловно, на той особенности политической ментальности широких масс, которую можно было бы назвать презумпцией истинности простых решений.

Это явление политической жизни многократно рассмотрено под разными углами зрения и всесторонне истолковано политиками и мыслителями разных времен. Д. Мережковский в своем эссе «О мудром жале» объяснял, например, стремление людей к простоте «волей к безмыслию». Всякая сложная проблема заставляет мыслить, а всякая мысль – только лишняя боль. Отсюда, по его мнению, – тотальное стремление к беспроблемности, безмыслию.

В этой связи представляют не только литературный, но и политический интерес и меткие замечания писателя В. Короленко о жадной тяге крестьян к максимально простым объяснениям сложных политических и социальных процессов, что, кстати говоря, широко использовали его соперники в борьбе за мандат депутата Думы.

Все мы обращаем внимание на то, как и сегодня легко «срезать» оппонента, обвинив его в мудрствовании, и как не сложно вызвать одобрение площади или зала, апеллируя к простоте и понятности предлагаемых мер. Некоторые участники политической жизни весьма ловко используют этот прием – особенно против соперников, превосходящих их интеллектуально.

Другую разновидность политических антитехнологий этого же класса можно назвать презумпцией значимости малых, но конкретных дел. Если обратиться к 20-м годам, некоторая схожесть с которыми сегодня налицо, можно встретить массу примеров успешного (конечно, не для общества, а лично для тех, кто их использовал) применения этих антитехнологий. Сценарий их был примерно таков: крупному политику или теоретику, выступившему, например, с докладом о принципах согласования в стране рыночного и планового начал, от имени зала какой-нибудь руководитель-практик низшего звена бросал упрек в оторванности его рассуждений от конкретной жизни на местах. Далее следовало предложение, неизменно получавшее одобрение присутствующих: давайте-ка мы дадим высокому товарищу уезд или предприятие: пусть там он достигнет хотя бы малых, но конкретных результатов, а потом займется теориями развития всей страны. Тождественные ситуации, как помним, возникали и на съездах народных депутатов СССР.

Еще одну популистскую антитехнологию можно обозначить как лесть охлократии. Почему-то принято считать, что до лести охочи лишь одни верхи, что лесть развращает лишь вождей. Но история политики свидетельствует, что и низы весьма и весьма падки на лесть и столь же развращаемы ею.

Если называть охлократией толпу, которой движут в ее политических действиях не знание и компетентность, не политическая культура и традиция, не высокое чувство ответственности, а слепые инстинкты, непродуманные стихийные порывы, спонтанные всплески эмоций, стадное взаимовзвинчивание, то она как раз и является податливым объектом и закономерным продуктом политической лести.

Рассматриваемая антитехнология зиждется на такой неоднократно звучавшей посылке: у простого народа существуют три относительно не зависимых друг от друга средства познания окружающего мира – интеллект, эстетический вкус и политическое чутье. При этом, мол, даже если первые два в силу недостаточной образованности, несистематического обучения могут давать сбои, то третий выполняет свои функции всегда безотказно.

В 20-х годах нещадно эксплуатировался тезис о том, что у народа может быть низкая общая культура, может быть необразованность, но политическая культура – всегда высочайшая, и посему в политике, выборе своих вождей он, дескать, никогда не ошибается. С помощью этого тезиса убивались одновременно «два зайца». Во-первых, снималась проблема систематического обучения граждан политике, науке государственного управления. Во-вторых, достигалось сначала политическое, а затем и физическое устранение оппонентов, поставивших под сомнение политические действия, освященные «политическим чутьем» простых людей.

Сегодня этот прием переживает очередную молодость. Весьма часто от определенного рода политических деятелей можно услышать знакомую фразу: «Народу это не надо, а народ в политике – это мое глубокое убеждение, моя аксиома – ошибиться не может».

Народ, выявляющий самой жизнью своих поколений истинность и ложность, эффективность и бессмысленность тех или иных политических решений, режимов, действий, в конечном счете не ошибается. Но чем дольше в нем с помощью лести культивируют иллюзию собственной непогрешимости, основанной на «политическом чутье», тем большим количеством поколений ему приходится расплачиваться за осознание совсем другой аксиомы: политике, как и любой другой науке, надо учиться!

Наконец, весьма до сих пор популярную и действенную популистскую антитехнологию можно обозначить как идеологическое клиширование. Или, говоря проще, навешивание
ярлыков.

Предпосылки и механизм этой уловки описал иронично-язвительный в политических рассуждениях П. Н. Ткачев: «Потребность в общей классификации тем сильна в умах большинства, что оно готово лучше удовлетвориться дурной классификацией, чем не иметь никакой. Для него люди без ярлыков, обозначающих хотя в самых неопределенных чертах общий характер их мировоззрения, почти то же, что люди без имени. Как к ним отнестись, о чем с ними заговорить, чего от них можно ждать, чего опасаться, в каких случаях к ним можно обратиться, в каких следует избегать, враги они или друзья – на все эти вопросы, часто требующие немедленного решения, сейчас даст ответ ярлык, которым они сами украсились или которым их украсило общее о них мнение. Удобство очевидное, и если ярлык имеет сколько-нибудь определенный смысл, то мы редко рискуем попасть впросак, в противном же случае, напротив, мы почти всегда будем ошибаться»3.

К сожалению, как свидетельствует практика последних лет, гонясь за «очевидным удобством» простейшего и быстрейшего распознания сути того или иного политического явления, события или личности, рядовые участники политики вместо этого «удобства» получают фикцию, становясь удобным объектом манипулирования. Вот почему так осторожно следует относиться к любому политическому клише типа «левые», «правые», «консерваторы», «демократы» и т. д.


Антитехнологии в политических текстах и речи
Язык, устный или письменный, является средством, носителем, испытанным оружием политики. Тот, кто в совершенстве владеет речью, а тем более знает ее тайны, имеет в политике колоссальное преимущество. Вообще темы «Речь и политика», «Текст и политика» – это глобальная область исследований, актуальность которой еще, может быть, у нас в полной мере не осознана, а потому такие направления, как политическая лингвистика, еще ждут своих разработчиков. Впрочем, за многовековое существование политика эмпирическим путем наработала в этой области немало как технологий, так и антитехнологий.

Самый простейший прием мы видим (а то и применяем) весьма часто, хотя суть его, возможно, до конца не улавливаем. Это «захлопывание» выступления неугодного залу оратора. (Здесь речь идет не о тривиальном захлопывании всего выступления – это не антитехнология, так как здесь нет приема, нет издевки над моралью, а есть, например, слепое возмущение или неприятие.) Имеется в виду метод захлопывания концовок фраз. Вот это уже прием сильный и нечестный, это антитехнология нарушения синтаксических структур. Каждая фраза есть, по мнению выдающегося лингвиста и культуролога Р. Барта, замкнутая цельная синтаксическая структура, которая сильна как политическое оружие именно своей цельностью. Барт в своей изящной работе «Война языков» утверждает, что владение полной фразой «уже недалеко отстоит от власти: быть сильным – значит прежде всего договаривать до конца свои фразы»4. И напротив – слабо очерченные, незаконченные фразы создают впечатление растерянности, неуверенности их автора.

Поэтому суть такой антитехнологии не в том, чтобы не давать оппоненту говорить вообще, а именно в том, чтобы одновременно и позволять – и препятствовать. Как видим, этот прием настолько элементарен и эффективен, что его можно рекомендовать всем политикам, у кого есть две руки и нет совести.

Различные модификации этого приема описаны еще в самом начале XX века П. Струве и названы им психологическим сыском. Суть его заключается в том, что анализу подвергается лексика политического оппонента и производится «сыск» взаимосвязей между употребляемыми им терминами и закрепленной в языке психологией «чужого» класса. Некогда ловкие безграмотные ораторы с легкостью «побеждали» своих оппонентов – выдающихся ученых-экономистов, философов, социологов, уличая их в том, что те разговаривают не на пролетарском, а на чужом, вражеском языке буржуазного класса, «гнилой» интеллигентской прослойки и, соответственно, работают на последних.

В связи с этим можно высказать предположение, что поразительная распространенность нецензурной брани в провинциальной аппаратной среде – это не только, а зачастую не столько показатель низкой культуры, сколько особенность ее политической субкультуры, интуитивное стремление к социальной мимикрии, к популистскому подлаживанию под лексику «простого» человека.

Распространенной в политических дебатах является антитехнология метафоры как средства подмены понятий. Многим памятны, наверное, сравнение демократии с несовершеннолетней девушкой, к которой нельзя, пока она не повзрослеет, предъявлять чрезмерные требования, или сравнение политики с лодкой, которая поворачивает вправо, если сильно загребать левым веслом, и т. д. Раскрепощение, эстетизирование политического языка можно было бы только приветствовать, если бы оно вольно или невольно не становилось подручным средством политических антитехнологий, способом подмены одного содержания другим. В приведенных примерах из полемики устранялся сам ее объект – политика, которая подчиняется, в отличие от девы, отнюдь не биологическим законам. И плывет политика по волнам истории отнюдь не по законам гидродинамики, а по своим собственным.

К вышеописанным антитехнологиям можно было бы добавить и прием, проанализированный еще теологом ХІХ века Д. Ньюменом и его соотечественником Д. Морли и заключающийся в искусном разбавлении «водой трюизмов» противоположных понятий в речи политика, что дает возможность в одном выступлении угождать и «правым», и «левым»5.

Существуют приемы, использующие силу воздействия агрессивного, угрожающе-императивного характера. Наш политический язык складывался в условиях подполья, смертельной борьбы, некоторые его конструкции стали в нынешних условиях атавизмами, не раскрывающими сути новой реальности, что, однако, может быть использовано для давления на оппонента.

Эффективен (если можно говорить об эффективности в нечестных делах) речевой прием, основанный на магическом воздействии на неискушенное сознание цифрового материала. Этот прием широко использовал Сталин в борьбе против Троцкого. Цветистым, литературным и образным речам последнего он умело противопоставлял нарочито сухие выступления, включавшие сотни различных цифр, характеризовавших те или иные стороны экономического и социального процесса. Лавина цифрового материала, обрушившаяся на слушателей, буквально парализовала их волю, аналитические способности, вызывала иллюзию строгости и научности прослушанного выступления. Гипнотическое воздействие цифр на сознание и методика использования этого эффекта в политике еще мало изучены и требуют дальнейшего осмысления.

Широкие возможности для антитехнологий создает терминологическая бедность политической речи. Канонизация последней, нарушение процесса се непрерывного обогащения через науку, культуру дают возможность при необходимости осуществлять желаемое манипулирование сознанием масс. Остается надеяться, что новое политическое мышление выразится и в верификации политической речи, выявлении совместимости с реалиями сегодняшнего дня многих архаичных конструкций и функций политического языка. Живя по принципу «Язык мой – враг твой», можно кого-то победить, но нельзя ни с кем договориться.

Наконец, рассмотрим и такой используемый при создании определенных политических текстов прием, как подмена или сужение темы.

Исходя из элементарных основ лингвистики, можно весьма эффективно манипулировать тематической структурой политического текста (газетные или журнальные обзоры политических новостей, статьи, рецензии и т. д.), используя такие вроде бы невинные средства, как заголовок, подзаголовок, первое предложение текста, первый абзац и др. Следующим же шагом здесь является манипуляция уже массовым сознанием.

Суть заключается в том, что названные средства используются для извлечения из политического текста основной темы, или, как говорят специалисты, топика. Психология массового читателя устроена таким образом, что все содержание текста он непроизвольно пытается свести к одной главной теме. Подсказав ему (например заголовком), в чем же заключается эта главная тема, можно добиться эффекта, когда на следующий день читатель помнит из всей статьи лишь то, о чем говорил заголовок.

Один из основателей лингвистики текста Т. А. ван Дейк приводит очень интересный пример. В США была напечатана статья о том, как журналисты вследствие своего некорректного поведения осложнили международные отношения, ввиду чего министр обороны Уайнбергер был вынужден отказаться от их услуг при поездке в страны Дальнего Востока. Именно так все это и было изложено в статье, которая, однако, называлась «Уайнбергер против прессы»6. Соответственно поступок министра был воспринят читателям как проявление его антидемократических склонностей.

К сожалению, в последние годы мы имеем и в нашей печати все больше примеров подобных манипуляций.


Национальные особенности как средство антитехнологий
В отдельный блок можно выделить уловки, которые базируются на использовании тех или иных национальных особенностей людей. Поскольку каждый народ имеет сильные и слабые черты, своеобразность национального характера и психологии, то поле для уловок здесь весьма широко.

В частности, говоря о славянстве, Сергей Булгаков, Владимир Короленко и другие, кроме несомненных достоинств этих народов, выделяли и такие их качества, как апокалипсизм и фетишизм. Первое означает стремление к вере в чудо, второе – стремление чему-либо поклоняться и что-либо обожествлять. Эти качества нередко использовались и используются политическими вожаками всех мастей в своих своекорыстных целях.

Едва ли не каждый второй претендент на политические роли в погоне за популярностью и благосклонностью к собственной персоне обещает своим сторонникам форменные чудеса: благосостояние в немыслимо краткие сроки, утопические формы общественной справедливости и пр. И самое прискорбное, что многие наши соотечественники отвечают на это тем, что дарят им свои голоса во время выборов.


Антитехнологии ошибочной парадигмы
Говоря о политических уловках, чаще всего предполагающих лукавство, лицедейство, балансирование на грани нравственности, а то и прямое нарушение норм морали, надо хотя бы в двух словах заметить, что они могут быть и следствием искренних заблуждений, неверно выбранных стратегий.

Наша политология – еще очень молодая наука. Ранее политика строилась скорее на интуиции, вдохновении субъектов политики, чем на научных расчетах. Фундаментом такого рода вдохновений иногда выступали парадигмы (суммы взглядов, определяющих теоретическое мировоззрение), в известной степени утратившие свое значение. Так, многие антитехнологии стали следствием расхожего постулата о том, что власть не дают, а берут. Мы уже отмечали, что власть – это не некая данность, которую можно передавать из рук в руки. Власть – это продукт деятельности, носящий индивидуальные черты своего производителя. Поэтому подлинную власть нельзя у кого-то взять – ее надо создавать. И для этого есть четкие, проверенные мировым опытом механизмы.

Другие антитехнологии исходят из формулы Клаузевица о сущности политики как искусстве возможного. Но политика, во-первых, строго говоря, не искусство, имеющее своим объектом единичное, индивидуальное, неповторимое, а наука, опирающаяся на законы, закономерности, повторяемости. Во-вторых, она ищет не столько возможности, сколько оптимумы. Возможностей часто бывает много, а оптимум – один.

Существуют приемы, строящиеся на сведении политики к экономической основе по известной формуле: «Политика – это концентрированная экономика». Это положение, имеющее в определенном контексте гносеологическую значимость, при неразборчивом его применении лишь затеняет суверенность политической сферы среди иных общественных сфер, отвлекает от факта специфичности ее собственных законов и закономерностей. Алмаз, по сути, есть концентрированный графит, но это не значит, что второй можно продавать по цене первого. Механическое сведение политики к экономике так же способно породить пусть и непроизвольное, но жульничество.

У каждого типа антитехнологий есть свой «звездный час», когда их действенность максимальна, а соблазн применить их у субъектов властных отношений велик. Например, описанная в современной зарубежной политологии антитехнология под названием «гоу-стоп» («иди-стой») используется политиками как минимум два тысячелетия. Ее суть состоит в том, чтобы не запрещать оппозиционные движения и организации (иногда даже приветствовать их!), но одновременно создавать на их пути искусственные преграды, выдаваемые за естественные объективные трудности. Однако применяется этот прием лишь тогда, когда существующий субъект власти уже не может претендовать на монополию, а его крепнущие оппоненты еще не умеют контролировать действия властей и не обладают специалистами для распознания всех тонкостей.

В принципе же можно утверждать, что «звездным часом» для антитехнологий являются переходные периоды, времена ломки старых политических структур и систем. О том, почему именно эти отрезки социального времени так благодатны для политических игр разного рода, очень хорошо сказал в своем эссе «Дух времени» Джон Стюарт Милль: «Во все другие периоды в истории человечества менее осведомленные люди верили более осведомленным. В переходный период расхождения во взглядах ученых сводят на нет их авторитет. Массы лишаются вождей, а общество остается не защищенным от всех ошибок и опасностей, которые вполне естественны в том случае, когда лица, никогда не изучавшие какую-либо определенную отрасль знания целиком и всесторонне, пытаются дать ей собственную оценку на основании знаний фрагментарных»7.

Хочется надеяться, что концептуализация и знание антитехнологий позволят в нынешний период избежать многих опасностей и ошибок, что станет определенным препятствием прорыву к рычагам власти либо людей, обладающих фрагментарными знаниями, либо людей морально нечистоплотных, играющих на политическом невежестве масс.

А чтобы снизить до минимума вероятность попасться на ту или иную уловку, может быть, стоит почаще вспоминать слова Карла Ясперса: «Политическая деятельность – это действительность, схваченная в борьбе в ее последней зависимости и открывающая в фактическом результате свою сущность»8.

То есть будем судить о политической деятельности только по ее результатам, ибо именно в них, а ни в чем другом, заключена вся ее сущность..


1 Салтыков-Щедрин М. С. За рубежом. Москва, 1989. С. 39.
2 Артхашастра. Москва, 1936. С. 26.
3 Ткачев П. Н. Что такое партия прогресса // Кладези мудрости российских философов. Москва, 1990. С. 39.
4 Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. Москва, 1989. С. 538.
5 См.: Морли Д. О компромиссе. Санкт-Петербург, 1861. С. 99-100.
6 См.: Дейк Т. А. ван. Язык, познание, коммуникация. Москва, 1989. С. 237-238.
7 Цит. по: Белл Д. Мятеж против современности // Социол. исслед. 1989. № 5. С. 107.
8 Ясперс К. Духовная ситуация времени. Москва, 1990. С. 109.


«Идеальная политическая партия»: технология конструирования
Проблемы политического лидерства связаны, естественно, с лидером не только индивидуальным, но и коллективным. Политическая партия – это как раз и есть организация, стремящаяся к власти и лидерству. Поэтому остановимся на этом основном субъекте политической жизни особо.

Одним из последних разрушившихся табу, тяготевших над нашей политической наукой, было табу на исследование проблемы многопартийности. Даже в конце 80-х годов издательства и журналы не принимали к печати материалы, каким-либо образом касавшиеся данной проблемы: доказывавшие, например, неизбежность конституирования политического плюрализма в условиях плюрализма форм собственности, моделировавшие особенности политических отношений при переходе к многопартийности и т. д.

В результате общество по сути совершило не переход, а скачок от политического авторитаризма к политическому плюрализму, так и не успев проговорить на научном языке, проанализировать, промоделировать все те особенности, трудности, издержки и преимущества, которые обещает качественно новая партийная и межпартийная политическая жизнь. И коммунисты, и их оппоненты из складывающихся новых партий вошли в эту новую жизнь скорее с аргументацией, выработанной на собраниях и митингах, чем с корректным понятийным аппаратом, научными гипотезами, обоснованными в политологических центрах. Опять сложилась столь характерная для нас ситуация, когда столкнулись различные мнения, но не знания, когда серьезнейшая проблема уместилась между простейшими терминами «хорошо – плохо», «надо – не надо». Уставшие от жизненных бед, видящие в каждом политическом нововведении либо подвох властей, либо универсальную панацею от всех зол, мы готовы удовлетвориться и такой аргументацией. Но этим вопрос, естественно, не исчерпывается.

Одним из способов теоретической проработки проблемы политических партий в правовом государстве, самого феномена многопартийности является, как нам думается, обращение к отечественной политологии XIX – начала XX века. Мыслители того времени глубоко продумали, проверили отточенной логикой многие из тех проблем, которые волнуют нас сегодня, в том числе проблему многопартийности, выдвигавшуюся тогда на острие политической проблематики в связи с ориентацией на построение правового государства. Н. Бердяев говорил, что именно тогда русский народ выразил себя в слове и мысли. От выдвинутых тогда идей и сегодня веет интеллектуальной мощью, многомерностью, политической конструктивностью.

Одной из исходных теоретических посылок рубежа веков была принципиальная парадигма невозможности и ненужности существования в обществе одной политической партии. Типичную аргументацию этого тезиса представил Ю. Гамбаров: «Политическая партия есть общественная группа. Это значит, что она не представляет собой целого народа или общества и есть... только часть народа или общества. Поэтому одной партии или партии в единственном числе не может никогда существовать: часть предполагает другую часть или другие части, не только существование, но и развитие каждой партии необходимо связать с существованием и развитием по крайней мере одной из противных ей партий»1.

Сторонники этой точки зрения склонялись к мнению, что единственная правящая партия неизбежно сольется с государством, использует государственные, а не партийные методы воздействия на массы и тем самым подорвет свою основу. Такая партия не только перестанет быть собственно политической партией – она потеряет чувство реальности. Она перестанет ощущать свой «партийный вес», поскольку на ее чашу весов, как остроумно заметил еще Джон Стюарт Милль, положен еще и вес государства2. Подобная монопольная партия при переходе к многопартийности может испытать шок, когда вес государства с ее чаши будет убран.

Другой исходной посылкой было представление о том, что существование политических партий – независимо от их числа – обретает смысл лишь в условиях правового государства. С данной мысли начинал свои рассуждения о роли и функциях политических партий практически каждый профессор права или историк того времени.

«В точном смысле слова, – писал тогдашний систематизатор программ политических партий В. Водовозов, – политические партии могут существовать лишь там, где народу (или по крайней мере более или менее широким кругам его) предоставлено легальное участие в государственной жизни»3.

Такую же точку зрения от имени многих своих коллег отстаивал популярный в свое время специалист по «партстроительству» П. Берлин: «Являясь политическим представительством социальных интересов тех или иных общественных слоев, политические партии в строгом смысле слова, как утверждают многие, могут существовать лишь там и тогда, где и когда общественные направления получают политическую организацию и политическое представительство... При деспотическом строе полицейского государства политические партии существуют в уродливом, так сказать, недоношенном виде: в виде клик, котерий, камарилий. Массовая политическая агитация здесь заменена закулисными интригами, представительство политических интересов общественных групп – искательством протекции у власть имущих, партийная борьба – личными дрязгами. Нездоровая, затхлая атмосфера полицейского государства мало пригодна для развития партийных организаций, нуждающихся в широком просторе и вольном духе свободного политического строя... В свободном правовом государстве есть верный объективный критерий для отличия политической партии от клики, критерий этот – народные избиратели»4. Можно, наконец, привести аналогичное утверждение Ю. Гамбарова: «Политические партии образуются внутри правового государства»5.

Исходя из приведенных высказываний понятно, почему большинство профессиональных ученых-правоведов, политологов той поры не приняли установившуюся в нашей стране в 20-х годах политическую систему. Во-первых, они не могли поступиться своими взглядами и признать целесообразность установления однопартийности. Во-вторых, даже если бы их удалось убедить в исторической неизбежности данного явления, они не смогли бы примириться с тем, что не партия подчиняется закону, а закон партии. Признать это для них означало отбросить сами устои политической науки.

Глубже многих своих коллег, как представляется, заглянул в проблему многопартийности Б. Н. Чичерин. Он не просто декларировал желательность политического плюрализма и необходимость его обеспечения гарантиями правового государства, но и пошел дальше. К проблеме многопартийности он эффективно применил методологическое правило «pro et contra», то есть кодифицировал все «за» и «против» данного устройства политической жизни. Приведем вкратце его рассуждения.

За многопартийность:
1. Политические вопросы получают всестороннее освещение. Всякая общественная потребность находит своих защитников и критиков.
2. Существование оппозиции, не прощающей власти промахов, сдерживает бюрократизацию, заставляет правительство действовать эффективно.
3. Внутри партии воспитывается дисциплина, необходимая, чтобы побеждать конкурента.
4. В политической борьбе выявляются и выдвигаются действительно наиболее даровитые люди. Здесь не может быть случайных вождей, нельзя продержаться за счет ложных добродетелей типа угодливости.

Против многопартийности:
1. Принадлежность к своей партии дает человеку «систематически одностороннее направление». Член партии смотрит на все ее глазами, оценивая все с точки зрения ее интересов.
2. «Дух» своей партии заслоняет бескорыстное стремление к общему благу. Все интересы связаны с тем, чтобы одолеть противника. Все приносится в жертву узкопартийным, а не государственным целям.
3. В политической борьбе разгораются страсти. Для победы сторонники различных партий взывают подчас к самым низменным потребностям масс. Вследствие этого портятся общественные нравы.
4. Для достижения своих целей партии прибегают к любым, порой нечистоплотным средствам, например к клевете. Ложь становится обыденным явлением общественной жизни, к ней привыкают.
5. Непрерывная борьба ведет к ослаблению правительственной власти, ее силы расходуются на борьбу с оппозицией6.

Выделим из чичеринских «про» и «контра» следующие выводы. Многопартийность – это общественное благо, источник внутренней энергии развития политической жизни. В то же время это и фактор ужесточения политических нравов, серьезное испытание для общественной морали вообще. От многопартийности, по крайней мере на первоначальном этапе, нереалистично ожидать «очеловечивания» политики, на что надеялось наше общество, переходя к политическому плюрализму.

Апеллируя к мыслителям данного периода, нельзя не обратить внимания на трактовку модели своего рода идеальной политической партии, которая в условиях правового государства способна принести максимальную пользу личности и всему обществу и, соответственно, может рассчитывать на максимальное политическое влияние.

Первой чертой «идеальной партии» определялось то, что такая партия никогда не допустит преобладания интересов ее руководства над интересами рядовых членов. В противном случае она неизбежно превращается в клику или камарилью. Считалось, что партия сильна способностью аккумулировать и представлять интересы определенных социальных слоев в государстве; эту функцию можно обозначить как представительскую.

Другой важнейшей функцией политической партии является концептуальная теоретическая деятельность. Любая партия, стремящаяся иметь определенный политический вес в обществе, должна иметь высокий интеллектуальный потенциал, свои собственные научные, учебные, исследовательские подразделения, институции, центры.
Особенно это относится к периодам общественных кризисов, периодам нестабильности. Б. Н. Чичерин в связи с этим замечал: «Чтобы выйти из умственного хаоса, в который в настоящее время погружено наше общество, нужно прежде всего выяснение понятий. Без теоретической работы практика остается бесплодной, ибо люди в своей деятельности руководствуются мыслью, которая одна в состоянии воздерживать крайности и указывать цели и средства. Где нет гармонии в умах, не будет ее и в жизни»7.

К сожалению, интеллектуальная, научная функция менее всего реализовалась в нашей стране. Зато в США, например, партии выходят из кризиса, как правило, не за счет кадровых перетасовок и косметических ремонтов структуры, увеличения зарплаты работникам аппарата, а за счет энергичной научной и про-гностической деятельности. Так, в начале 80-х годов демократы США преодолели внутрипартийный кризис, создав мощные «фабрики мысли» – интеллектуальные партийные центры научной и аналитической деятельности для производства новых идей.

Причем в ходе разработки этих идей, способных привлечь в партию новых членов и повысить ее роль в обществе, были сформулированы и методологические каноны, которым эти идеи должны отвечать. Думается, с этими требованиями интересно познакомиться и нашему читателю: их реализация не должна требовать больших капиталовложений, они не должны быть слишком популистскими, чтобы не дразнить предпринимательскую элиту, не должны входить в противоречие с идеалами свободного рынка, которые обоснованы с научной и интеллектуальной точек зрения и популярны с политической, их внедрение не должно служить источником непримиримых разногласий.

Скажем, кстати, и о такой малоизученной проблеме, как партийные капиталовложения в идеологию, интеллектуальную деятельность. Ограничение вложений в эту сферу, за которое вроде бы ратуют зарубежные специалисты, не означает, что здесь необходима мелочная экономия. Скорее наоборот, они постоянно подчеркивают необходимость высококвалифицированной «мозговой работы» и в связи с этим значительной финансовой подпитки партийной идеологии. Но при этом добавляют, что главным критерием и условием капиталовложений выступает конечная эффективность идей.

Вложение финансов и усилий в идеологическую и интеллектуальную деятельность сначала не дает видимого результата. Затем происходит резкий всплеск результативности, сменяющейся снова потерей эффективности. Это значит, что идеи пропагандируемых партий утрачивают свою общественную значимость и никакой финансовый и организационный допинг уже не увеличит их результативности. Следовательно, пришло время искать сильные идеи.

Важнейшей характеристикой партии является наличие у нее государственного идеала или, согласно терминологии прошлого века, «государственной утопии».

Известный знаток государственного и партийного строительства ХІХ века Роберт Моль произнес слова, которые затем множество раз повторяли российские политологи: «У партии есть свой государственный идеал, с достижением которого она обещает благосостояние для всех, естественно также и для каждого из своих сочленов; но у партии нет непосредственно и исключительно эгоистических намерений»8.

Правда, наши дореволюционные политологи трактовали этот принцип несколько иначе, чем специалисты поздних периодов. Они единодушно подчеркивали, что партия может и должна иметь идеал, но не относиться идеалистически к действительности, может и должна иметь яркую утопию, но не демонстрировать утопизм в оценке повседневной реальности.

Реалистичность в деятельности партии в значительной мере проявляется в том, что ею учитываются не только реальные потребности и интересы ее членов, как и общества в целом, но и предрассудки широких масс.

Напомним, что популярная политологическая парадигма гласит: в основе любого политического движения и убеждения лежит политический интерес. Это так, но зачастую такой основой выступают и предрассудки, заблуждения широких слоев.

Позволим себе в качестве наглядного примера привести пространную цитату из программы партии социал-революционеров предреволюционного периода:

«В политической и правовой области:
Признание неотъемлемыми следующих прав человека и гражданина: полная свобода совести, слова, печати, собраний и союзов; свобода передвижения, выбора занятий и коллективных отказов от работы (свободы стачек); неприкосновенность личности и жилища; всеобщее и равное избирательное право для всякого гражданина не моложе 20 лет, без различия пола, религии и национальности, при условии прямой системы выборов и закрытой подачи голосов, установление на этих началах демократических республик с широкой автономией областей и общин, как городских, так и сельских; возможно большее применение федеративных отношений между отдельными национальностями, признание за ними безусловного права на самоопределение; пропорциональное представительство; прямое народное законодательство (референдум и инициатива); выборность, сменяемость во всякое время и подсудность всех должностных лиц, включая депутатов и судей; бесплатное судопроизводство; введение родного языка во все местные, общественные и гражданские учреждения; установление обязательного, равного для всех общего светского образования на госсчет; в областях со смешанным населением право каждой национальности на пропорциональную своей численности долю в бюджете, предназначенном на культурно-просветительские цели, и распоряжение этими средствами на началах самоуправления.
...П.С.Р. предостерегает рабочий класс против того «государственного социализма», который является отчасти системой полумер для усыпления рабочего класса, отчасти же своеобразным государственным капитализмом, сосредоточивая различные отрасли производства и торговли в руках правящей бюрократии ради ее фискальных и политических целей»9.

Как видим, данная программа с точки зрения учета интересов достаточно широких масс, с точки зрения прогностической силы была весьма близка если не к совершенству, то к оптимальности. Она учитывала многое, кроме царивших в обществе предрассудков, низкого культурного уровня трудящихся, популистских настроений, отсутствия навыков демократии и пр.

Значительное место в теории и практике партийной деятельности всегда уделялось проблеме взаимоотношения партий и религии. Большинство дореволюционных политологов предупреждали, что как бы ни сильна была та или иная политическая партия, ее попытка вступить в конфликт с религией, подмять под себя церковь, тем более самой стать церковью, то есть попытаться свою идеологию сделать религией, в конечном счете заканчивается трагедией для партии. Конфликт с религией означает, как правило, не конфликт партийных лидеров с церковными, но противоборство с народными традициями, глубинными устоями нравственности, морали, укоренившимися психологическими установками, стереотипами жизни. Поэтому большинство партий искало в церкви если не союзника, то партнера в благоустройстве общества и нравственном воспитании личности.

При расчете политических возможностей партии политологи-аналитики достаточно высокого класса учитывают ее социальный возраст. Согласно так называемой «теории Ромера» существуют четыре основных возрастных типа партии, соответствующих четырем человеческим возрастам: 1) радикалы – детство; 2) либералы – юность; 3) консерваторы – зрелость; 4) абсолютисты – старость.

Эта концепция, казавшаяся еще в ХІХ веке наивной, нашла солидное теоретическое подтверждение в работах Л. Гумилева, продолжившего либеральную ветвь российского обществознания, в частности в исследовании этносов и антиэтносов. Он убедительно показывает, что существующие объективные законы старения и соответствующего изменения при определенных условиях можно отнести и к партиям. Постаревшие, одряхлевшие объединения людей, связанных узами общего мироощущения, схожими взглядами, вкусами (то есть тем, что характеризует партию), по его мнению, рано или поздно входят в финальную стадию – конвиксию. При этом он отмечает, что в благоприятных условиях конвиксии устойчивы, но сопротивляемость среде у них стремится к нулю, и тогда они рассыпаются среди окружающих консорций (то есть среди более молодых по возрасту радикальных и энергичных объединений).

Партия, не хотящая сама себя погубить, загнать в кризисную ситуацию, как предупреждали видные политологи, должна не бороться против объективных общественных тенденций, объективной логики развития исторических процессов, а поддерживать их.

К таким процессам можно отнести стремление наций к суверенитету, политической и экономической самостоятельности. Михаил Грушевский по этому поводу замечал, что полная самостоятельность и независимость являются последовательным, логическим завершением запросов национального развития и самоопределения всякой народности, занимающей определенную территорию и обладающей достаточными задатками и энергией развития. Он делал вывод: «Народность для своего развития не нуждается непременно в политической самостоятельности, но эта самостоятельность при отсутствии особенно благоприятных условий (как, например, из рук вон плохой государственный строй, неблагоприятное международное положение и т. п.) является наибольшей гарантией полного и постепенного национального развития...»10

Отсюда вытекал вывод, что партия должна не только не препятствовать суверенитету своей нации, но и выступать его политическим гарантом путем собственной политической независимости.

Именно таким путем многие партии обретали политическую силу и популярность. Это, кстати, в свое время ярко продемонстрировал председатель христианско-социального союза (ХСС) Ф. Й. Штраус, заявив, что самостоятельность ХСС означает признание исторической самостоятельности Баварии и решимость сохранить эту самостоятельность.

«Идеальная партия» не может игнорировать и принцип, который можно было бы обозначить как правило своеобычности. Это правило вытекает из того факта, что чем меньше различий между социальными и политическими общностями, тем больше их члены ценят любые возможности подчеркнуть собственную групповую оригинальность. В свете этого правила не кажется наивным стремление многих политических партий создать собственный имидж – атрибутику, реквизиты, стилистику поведения, речевые дискурсы и т. д.

Еще одно необходимое качество партии, желающей не быть на последних ролях в условиях многопартийности, определялось как пластичность, способность к изменению структуры, постоянному саморазвитию.

Это связано с ее способностью плодотворно использовать внутрипартийные разногласия и дискуссии. То есть использовалась высказанная еще Гегелем в «Феноменологии духа» мысль о том, что возникающие в партии разногласия, расцениваемые подчас как несчастье, на самом деле представляют для нее благо, так как способствуют самопознанию и самоочищению.

Кроме того, данное качество гарантировалось защищенностью частного мнения отдельного партийца от дисциплинарных воздействий большинства. «Никому, конечно, не придет в голову, – писал вышеупомянутый П. Берлин, – довести партийную дисциплину до такого предела, чтобы все члены партии придерживались совершенно одинаковых политических взглядов и не смели высказывать свое особое мнение по партийным вопросам». Развивая эту мысль, он отмечал: «Если бы какой-либо партии удалось довести партийную дисциплину до полной безропотной покорности всем постановлениям большинства, до убиения в зародыше всякого новаторства и критизирования со стороны меньшинства и даже отдельных членов, то такая партия очень скоро обратилась бы в политическую окаменелость и постепенно бы утратила свое былое живое значение».

Представляет интерес концовка этой фразы: «подобная дисциплинированность партии, конечно, фактически невозможна»11. Но, оказывается, в политической жизни, как и в жизни обычной, возможно все.

Принципиально важным условием эффективной деятельности политической партии называлось умение найти в своей среде, выпестовать, подготовить так называемых «истинно государственных людей» – президентов, парламентских лидеров и т. д. Лишь эта способность – опираться на широкие массы и в то же время формировать государственных лидеров – может обеспечить партии конкурентоспособность в соперничестве с оппонентами.

И, пожалуй, самое важное. Значительная часть представителей российского научного менталитета (П. Струве, М. Туган-Барановский, С. Булгаков и др.) рассматривали партию как важнейшее средство отстаивания гражданских прав личности (то есть прав на известную степень независимости от государства) и ее политических свобод (то есть возможностей личности воздействовать на общий ход дел в государстве). В этом русле они связывали развитие партии с интеллектуальным, нравственным, духовным развитием каждого ее члена. В системе их логики не индивиды должны пытаться превратить свою партию в коллективный «ум, честь, совесть», что рассматривалось как реликт общинного мировоззрения, но как раз сама партийная организация обязана интенсифицировать духовно-нравственную деятельность своих членов. То есть партия не «разгружает» личность от этой деятельности, как мечтали радикалы, а наоборот – «нагружает». Из многих партий в конечном счете побеждает не та, где сильнее организация, а та, где духовнее, умнее и свободолюбивее личности, в ней состоящие.

Приведем один прогноз-предупреждение, касающийся развития многопартийности при переходе к ней от тоталитарного строя: «Политические партии, боровшиеся до того, одни – за, а другие – против этого строя, претерпевают двойное изменение. С одной стороны, они отделяются от других, не чисто политических общественных групп... С другой стороны, они все менее и менее отличаются друг от друга теми принципами, которые когда-то делали одну из них партией застоя... а другую – партией движения»12.

Думается, что это предупреждение способно дать богатую пищу для размышлений. Точно так же, как и предупреждение о том, что национальные ценности и связи в конечном счете зачастую оказываются устойчивее и прочнее, чем ценности и связи внутрипартийные.

Таковы были взгляды наших незаурядных предшественников на проблему многопартийности и их мнения о том, какими качествами должна обладать в ее условиях партия, стремящаяся к лидерству. Думается, что многие их положения были забыты несправедливо. Это дорого обошлось нашей политической жизни и политической науке.

Профессор Ю. Гамбаров в свое время замечал: «Природа и развитие политических партий составляют один из интереснейших и важнейших предметов политической философии»13. С этим трудно не согласиться. Ведь подлинная партия – это прежде всего группа людей, объединенных общностью судьбы. А что может быть философичнее проблемы судьбы?


1 Гамбаров Ю. С. Политические партии в прошлом и настоящем. Санкт-Петербург, 1904. С. 3-4.
2 Милль Дж. С. Представительное правление. Санкт-Петербург, 1897. С. 10.
3 Водовозов В. В. Предисловие // Сборник программ политических партий в России. Санкт-Петербург, 1905. Вып. І. С. 3.
4 Берлин П. А. Политические партии в Западной Европе (Их доктрины, организация и деятельность). Санкт-Петербург, 1907. С. 5-7.
5 Гамбаров Ю. С. Указ. соч. С. 5.
6 См.: Чичерин Б. Н. Указ. соч. С. 541-544.
7 Чичерин Б. Н. О народном представительстве. Москва, 1899. С. XVIII-XIX.
8 Моль P. Энциклопедия государственных наук. Санкт-Петербург, 1868. С. 117.
9 Сборник программ политических партий в России. Санкт-Петербург, 1906. Вып. ІІІ. С. 50-51.
10 Грушевский М. освобождение России и украинский вопрос. Санкт-Петербург, 1907. С. 61.
11 Берлин П. А. Указ. соч. С. 11, 13.
12 Гамбаров Ю. С. Указ. соч. С. 30-31.
13 Там же. С. 53.


Приложение-практикум
Библия как сумма политических технологий
Многие участники политического процесса сетуют на отсутствие и содержательных монографий, книг, пособий по политическим технологиям. В то же время такая книга есть! И существует она уже много веков: это Библия.

Чем глубже и реалистичнее познаем мы мир, окружающий человека и таящийся внутри него самого, тем большее почтение внушает Библия. Причем в данном случае речь идет о ней не как о религиозном первоисточнике, а как о феноменальном документе, аккумулирующем колоссальный интеллектуальный, культурный, нравственный опыт человечества. Говоря современным языком, ее действительно можно было бы назвать суммой технологий, великим собранием способов возделывания духа и социума.

Среди богатства заключенных в Библии технологий, касающихся отношений человека к самому себе и к своему ближнему, можно, как ни странно, выделить сугубо политические технологии. Поскольку этот аспект Священного Писания до сих пор оставался вне религиоведческих, культурологических, семантических и прочих исследований, остановимся на нем подробнее.

Первая – весьма элегантная, даже изысканная политическая технология – вырисовывается уже при внимательном чтении самого начала первой книги Моисеевой – «Бытие». Эта технология порождена поиском власти слабой, но изощренной, способа противопоставить себя власти сильной, но и несколько, от сознания собственной мощи – самоуспокоенной. Короче, это технология противодействия тактики силе во властных отношениях.

Предлагаем читателю небольшой практикум. В нижепроцитированном отрывке, несмотря на его краткость, заключен целый набор уроков, конструктивных выводов, касающихся политических технологий. Пусть читатель попытается выделить, сформулировать их сам, прежде чем прочитает наш комментарий.

«Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?
И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть.
Только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть.
И сказал змей жене: нет, не умрете;
Но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло.
И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его, и ела; и дала также мужу своему, и он ел.
И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания.
И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая.
И воззвал Господь Бог к Адаму, и сказал ему: Адам, где ты?
Он сказал: голос Твой я услышал в раю, и убоялся, потому что я наг, и скрылся.
И сказал [Бог]: кто сказал тебе, что ты наг? не ел ли ты от дерева, с которого Я запретил тебе есть?
Адам сказал: жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел.
И сказал Господь Бог жене: что ты это сделала? Жена сказала: змей обольстил меня, и я ела.
И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами я пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей.
И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту.
Жене сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей; и к мужу твоему влечение твое, и он будет господствовать над тобою.
Адаму же сказал: за то, что ты послушал голоса жены твоей и ел от дерева, о котором Я заповедал тебе, сказав: «не ешь от него», проклята земля за тебя; со скорбию будешь питаться от нее во все дни жизни твоей.
Терние и волчцы произрастит она тебе; и будешь питаться полевою травою.
В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты, и в прах возвратишься.
И нарек Адам имя жене своей: Ева*, ибо она стала матерью всех живущих.
И сделал Господь Бог Адаму и жене его одежды кожаные, и одел их» (Быт. 3:1—21).

Итак, змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. Больше о змее информации нет. Исходя же из существующей можно предположить, что исключительность змея в своей популяции, где он скорее всего пользовался влиянием, то есть властью (власть, в самом огрубленном ее описании, можно определить как способность А заставить В что-либо сделать), искусила его испытать ее на объекте, находящемся за границами уже определившейся сферы «зверей полевых». Это не удивительно, поскольку в политике успешность властвования в одной сфере провоцирует испытать свои возможности в сферах иных. Иначе говоря, змей как типичный политик не только был искусителем, но и сам стал жертвой искушения властью. Тем более что из текста Библии не явствует, зачем, ради какой цели он искушал Еву. Скорее всего для него был важен сам факт искушения как способ проверки своей способности властвовать над новыми объектами.

Первый, важный для понимания политической технологии змея момент связан именно с выбором объекта воздействия. Почему Ева, а не Адам? В Библии нет ничего случайного, и выбор змея также не случаен.

Бог, обладая всей полнотой власти и в силу этого не помышлявший о том, что кто-либо подвергнет ее испытанию, ненароком дал змею некоторый шанс – он не продублировал свое главное указание, данное Адаму, Еве. Первому он сказал лично: «от всякого дерева в саду ты будешь есть; А от дерева познания добра и зла, не ешь от него; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь» (Быт. 2:16—17).

Указание, полученное непосредственно от первого лица, обладает над его адресатом максимальной властью. Полученную таким образом установку весьма трудно переломить чужим воздействием. (Поэтому крупный политик не будет чураться непосредственного общения со своим последним клерком, если хочет быть уверен во всей системе, работающей на выполнение его указания.) Совсем другое дело, когда указание получено через дублера, порученца. Здесь уже иная степень власти заданной установки над личностью.

Таким образом, Ева знала о запрете, как можно догадаться, не прямо от Бога, а от мужа своего, Адама. Адам же, как уже знала жена, не Бог. Он мог, по ее предположению, что-то неправильно понять, не так интерпретировать и т. д. Исходя из примерно таких рассуждений змей скорее всего и выбирает Еву и делает свой первый сильный ход.


Ход первый. Не выступайте против сильной власти прямо.

Змей на первом этапе только сеет сомнение в логичности и целесообразности данного Богом указания или же в верности интерпретации этого указания. Он не идет на конфронтацию с властью, а лишь «наивно» спрашивает Еву: «подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю?»

Ева опровергает это утверждение: «плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть». В этом ответе уже чувствуется неуверенность, рожденная ходом мысли, направление которой было определено умело заданным вопросом змея. Простейшая индукция уже совершила свою разрушительную работу над запретом: если можно есть плоды всех деревьев, почему нельзя есть плоды одного из них? Почувствовав эту неуверенность, змей делает второй ход.


Ход второй. Если у субъекта возникло желание выйти из-под власти вашего оппонента, надо его убедить, что это не чревато для него неприятностями.

Убедившись в наивности Евы, змей уже особенно не изощряется на выдумки. «И сказал змей жене: нет, не умрете». Эта кажущаяся простота весьма мудра. В политике длительные убеждения сомневающихся зачастую дают обратный результат. Сухая лаконичность без излишней аргументации зачастую воспринимается как твердое знание, как указание на очевидность действия, не требующего подробного обоснования.


Ход третий. Адресату воздействия необходимо дать мощный стимул подчинения вашей власти.

Одного любопытства или небоязни последствий здесь маловато. «И сказал змей жене: нет, не умрете; но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло».

Змей не только дал мощнейший стимул к нарушению запрета («вы будете, как боги»), но и намекнул, чем вызван сам запрет – боязнью конкуренции.

Искушение, как известно, состоялось!

Кара змею была страшна: «И сказал Господь Бог змею: за то, что ты сделал это, проклят ты пред всеми скотами и пред всеми зверями полевыми; ты будешь ходить на чреве твоем, и будешь есть прах во все дни жизни твоей.

И вражду положу между тобою и между женою, и между семенем твоим и между семенем ее; оно будет поражать тебя в голову, а ты будешь жалить его в пяту».

Кара была страшна, но это кара скорее административная, чем политическая. Например, будущая вражда змея с его женой была просто волевым образом «положена» сверху, а не вызвана политической технологией рассогласования интересов змея и жены. Змей, даже получая кару свою, показал, что в политике господствуют не эмоцио, а рацио, не сила, а тщательность в подборе и последовательности своих шагов к власти. Впрочем, это был, пожалуй, первый и последний случай, когда главный Политик понадеялся только на мощь своей власти, не подкрепив ее соответствующей технологией. Видимо, урок со змеем был ключевым, после которого, как можно убедиться, он все более полагается на тщательные политические, а не прямолинейные административно-волевые решения.

Приведем еще несколько соображений, касающихся политологического аспекта второй книги Моисеевой – «Исход».

«Исход» показывает Бога уже не только как великого, всесильного по своей природе, но и как в высшей степени тонкого Мастера политических технологий. Впечатляет тщательность проработки предлагаемой здесь технологии делегирования власти.

Бог, видя страдания сынов Израилевых в Египте, решает спасти этот народ, «вывести его из земли сей в землю хорошую и пространную». Своим орудием для достижения этой цели он выбирает Моисея и ставит ему задачу: «Я пошлю тебя к фараону; и выведи
из Египта народ мой, сынов Израилевых» (Исх. 3:8, 10).

Практичный Моисей, понимая, что без особых полномочий он не сможет выполнить эту задачу, осмеливается на возражение: «кто я, чтобы мне идти к фараону и вывести из Египта сынов Израилевых?» (Исх. 3:11).

И тогда Бог дает Моисею полный набор средств, атрибутов власти, с помощью которых тот обретет способность проводить его волю.

Во-первых, Господь разрешает и поручает Моисею назвать народу свое подлинное имя как гарант и источник Моисеевой власти: «Я есмь Сущий (Иегова). И сказал: «так скажи сынам Израилевым: Сущий послал меня к вам. И сказал еще Бог Моисею: так скажи сынам Израилевым: Господь, Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова, послал меня к вам» (Исх. 3:14—15). Этот элемент технологии можно так и обозначить: определение носителя и гаранта власти, предводителя всего проекта.

Во-вторых, Бог дал своему посреднику четкое видение цели-стимула, способного побудить людей следовать новой власти: «И сказал: Я выведу вас от угнетения Египетского в землю Хананеев, Хеттеев, Аморреев, Ферезеев, Евеев и Иевусеев, в землю, где течет молоко и мед» (Исх. 3:17).

Надо заметить, что, следуя логике политической мысли, надо было бы начинать расписывать технологию с определения и детализации цели. Однако Бог начинает с себя. И в этом есть божественный смысл. Политическая практика показала, что при всей важности выдвигаемой цели (программы, платформы) персона предводителя оказывается зачастую важнее. При мощном, авторитетном, честном, умном гаранте-носителе власти даже неверно поставленная цель – не трагедия, ее можно скорректировать. Но не спасет людей самая правильная цель, если к ней их ведут лукавые, слабые и неумные властители.

В-третьих, Бог наделяет своего протеже частью собственных способностей: умением превращать посох в змею и наоборот, делать руку прокаженной и снова здоровой, обращать воду в кровь. Отсюда можно сделать вывод, что высшая власть, желая делегировать часть своих властных полномочий своим представителям внизу, должна одновременно наделять их частью своих возможностей и способностей. Иначе их просто не воспримут всерьез.

Наконец, Бог позаботился о том, чтобы личные изъяны Моисея никак не повлияли на его властные функции, связанные с выполнением божественной воли.

Речь идет о косноязычии, о неумении Моисея складно говорить на людях: «И сказал Моисей Господу: о, Господи! человек я не речистый, и таков был и вчера, и третьего дня, и когда Ты начал говорить с рабом Твоим: я тяжело говорю и косноязычен» (Исх. 4:10).

Многие из современных лидеров, обнаружив у своих подручных подобный изъян, ослабляющий трансляцию их власти, скорее всего отказались бы от их услуг. Казалось бы, так должен был поступить и Господь. Он мог легко выбрать другого транслятора своей власти – либо наделить недостающим качеством уже избранного. И о том, что он в состоянии сделать последнее, Бог упомянул. Однако он не поступает ни так, ни иначе. В чем же здесь смысл?

Смысл, очевидно, в том, что делегируя свои полномочия, доверяя свою безмерную власть субъекту, считающему себя недостойным порученной миссии, главный Политик получает не только послушного, но и благодарного ему за доверие подручного.

Вопрос с косноязычием решается относительно просто – к Моисею приставляется красноречивый Аарон: «и будет говорить он вместо тебя к народу. Итак он будет твоими устами; а ты будешь ему вместо Бога» (Исх. 4:16).

Гениальность такого решения, как думается, состоит в том, что Господь смог одновременно посеять благодарность в душе Моисея и создать механизм взаимоотношений, внутри которого Моисей сам мог бы почувствовать себя Богом.

Урок: Исполнителю высокой власти, даже полностью послушному и благодарному, необходимо дать еще и повод для чувства собственной значимости.

Книга «Исход» дает и детальное описание одного из главных механизмов власти. Таким механизмом является способность субъекта политики совершать действия, воздействия, шаги, акты, на которые никто, кроме него, не способен, то есть способность к инноватике, что является непременным условием сильной политики.

Легко убедив свой народ с помощью данных ему полномочий, а также красноречия Аарона следовать на землю обетованную, Моисей должен был еще преодолеть сопротивление фараона. Как это много раз потом повторялось в истории, проблем у политика со своим оппонентом оказалось значительно больше, чем со своим народом. По воле Господа, выглядящей загадочно, фараон множество раз соглашается отпустить сынов Израилевых... и тут же, в последний момент, Бог «ожесточает сердце» фараона.

Вот эта-то непоследовательность (помимо собственной воли) и неуступчивость фараона и заставляет ввести в действие весь арсенал инноватики: инновации радикальные, совершенствующие и комбинаторные...


Мы привели данные примеры из Библии для того, чтобы еще раз подчеркнуть: есть множество способов учиться эффективной политике, и каждый из них участник политического действия вправе выбирать сам.

 


Часть третья. ЭКЗИСТЕНЦИЯ


 

· Предисловие

· «КОРОЛИ» И «КАПУСТА» (Руководство по «домашней» футурологии)

· ЧТО НЕ ДЕЛАТЬ, или Момент истины

· ПРО ЭТО, или Особенности национальной охоты за голосами

· МЕРТВЫЕ ДУШИ

 

 

Предисловие
Переходя от политологической истории и технологии к анализу актуальной политической жизни, я хотел бы сделать следующее замечание.

В октябре 1917 года произошел не некий социальный переворот, как сейчас модно трактовать, а действительная революция. Причем в известном смысле эта революция была великой. Великой в том отношении, что на значительной части планеты произошла радикальная смена политических стилей.

До 1917 года Российская империя развивалась в русле политического классицизма. Этот стиль к тому времени уже стал доминирующим в Европе и означал такое политическое устройство, при котором страны управлялись не столько посредством власти, сколько посредством традиций. Образ жизни, привычки людей, ритуалы повседневной жизни, социальные каноны в своей совокупности превратились в некую политическую парадигму, которая определяла политическое поведение людей (характер их голосования, законопочитание, свободолюбие, социальную активность и т. д.) в большей степени, чем воля какого-либо субъекта законодательной или исполнительной власти.

Подобная система царит и до сих пор в Западной Европе (особенно в её скандинавской части и в Англии), где нарушить политическую традицию боятся значительно больше, чем вызвать гнев президента, премьера или королевы. Но тогда в России произошел слом этой системы – была предпринята попытка создания некоего варианта политического модернизма.

Этот политический стиль отличался как раз резким повышением субъективного фактора. Темпераментные большевики, моторные еврейские разночинцы и славянская законохульствующая интеллигенция попытались создать принципиально новую стилистику, которая взамен неторопливого поступательного течения социальных процессов в режиме их саморегуляции и преемственности предлагала схему гипердинамичного и нигилистического социального менеджмента. Эта схема предполагала решительное вмешательство политических субъектов в политические и социальные процессы любого уровня. При этом политические «мичуринцы» абсолютно не боялись нарушить эволюционную последовательность тех или иных законов и тенденций, попрать и дискредитировать все, что было до них.

Поэтому подобный политический модернизм был действительно революцией стилей. Такой же революцией, как, например, работы Кандинского или Малевича, где субъективно ломался и перестраивался весь окружающий мир образов и красок по отношению к работам, скажем, Ренуара, Дега или даже Куинджи, которые опирались на законы мира существующего.

Я сделал такое большое отступление для того, чтобы сказать, что в 1991 году в период демонтажа Союза революции в политике почти всех вновь образовавшихся стран как раз в полном смысле не произошло. Революция бы состоялась, если бы мы радикально поменяли не систему и структуру власти, а стиль. Если бы мы, например, политический модернизм комноменклатуры заменили тем же демократическим классицизмом. Если хотя бы начался тот процесс осознания рядовыми гражданами необходимости кардинальных изменений, которые Жванецкий назвал «борьбой муравья с готическим стилем».

Мы же на самом деле из модернизма перешли всего лишь к постмодернизму. Суть его заключается в том, что мы формально вернулись к классическим политическим формам устройства общества, но при этом стилистику оставили старую. Этими как бы классическими формами по-прежнему волюнтаристски правит тот или иной политический персонаж, для которого эти формы вторичны по отношению к его жажде повелевать, править, отдавать приказы, «нагибать», «мочить» и понукать любую социальную реальность (граждан, избирателей, подчиненных и т. д.) – независимо от того, по каким объективным законам и тенденциям эта реальность стремится саморазвиваться.

Если вернуться к живописной аналогии, то наш ныне действующий стиль можно назвать политическим сюром. Поскольку элементы общей картины вроде бы близки к классическим канонам (парламенты, суды, кабмины выглядят почти как настоящие), но их смешение, причудливое сочетание и анекдотическое использование в совокупности дают некий гротеск или фантасмагорию.

Соответственно наша политическая революция ещё впереди, но она не может пока состояться, поскольку народ политическому «рисованию» пока не обучен, да никто и не пустит его к мольберту, около которого мечутся необузданные, энергичные, накачанные недоброй волей к власти, взбодренные неуемной жаждой повелевать наши правители-авангардисты.

Собственно, об этом всем и будет говориться ниже. Прежде всего это размышления о том, как нам сломать беспощадный механизм социальной и политической регенерации, как победить положение, при котором во всем новом, что мы пытаемся сделать в политике, оказываются не столько декларируемые элементы мирового классического стиля, сколько неизменно проглядывающее «мурло», но не мещанина, по В. Маяковскому, а персонажей предыдущего «авангарда». Наши президенты вновь и вновь на поверку оборачиваются парторгами и секретарями, депутаты – комсомольскими вожаками, а рядовые избиратели – забитыми «товарищами».

Тем не менее, по крайней мере, есть за что в политике ещё бороться и есть о чем в политике писать.


«КОРОЛИ» И «КАПУСТА» (Руководство по «домашней» футурологии)

Нет, Исакий, не ветер качает Фуко!
Александр Коротко

 


Азы прогностики
Если в жизни что-то не выходит, то чаще всего виновата не жизнь, а метод, который к ней применяется. Если эксперты, аналитики, чиновники говорят, что украинская жизнь (особенно жизнь политическая, экономическая и т. д.) не поддается предвидению (концептуализации, как сейчас модно говорить), то, по-видимому, виноваты методы, применяемые при прогнозировании.

Прогнозов было много. Были экономические прогнозы начала 90-х, согласно которым до уровня Франции Украине рукой подать. И делали их не только местные оптимисты, но и солидные зарубежные эксперты типа «Дойче Банка» или Римского Клуба.

Были политические прогнозы середины 90-х, говорившие, что демократическое большинство вот-вот сформируется и овладеет всей полнотой и инфраструктурой власти. И разрабатывали их тоже не слабые организации и специалисты.

Есть комплексные прогнозы нынешнего времени – типа правительственной программы до 2010 года. Здесь, правда, скромнее. Через десятилетие предполагается выход на экономическую мощь где-то на уровне 60-х, а уровень развития демократических институтов видится не ниже нынешнего.

В чем же дело? Можно, например, предположить, что в статанализ макроэкономических и метасоциальных факторов, который проводили футурологи, вкралась ошибка корелляций или регрессий. Или можно еще объяснить ошибки в предсказаниях неполным объемом или неверной иерархией экономических, социальных и политических переменных.

Можно... но не нужно. Опыт «домашней» футурологии говорит, что большинство ошибок в прогнозировании вызвано несоблюдением самых элементарных его принципов. И напротив, применение этих принципов дает возможность футурологу-любителю превзойти профессиональных предсказателей.

Принцип первый: не надо излишеств! Не надо никаких лишних «переменных», «факторов», «функций», если хотите знать, какой будет жизнь завтра (послезавтра, через год…). Не надо изучать никакой «ресурсный потенциал», «квалификацию рабочей силы», «количество черноземов», «геополитические и геоэкономические преимущества».

Надо принять во внимание одно – свойства элиты. Это в старых учебниках историю творят массы, революции свершают классы. Это в нынешних парламентских дебатах будущее страны определяют загадочные «национальные производители» или еще более загадочные «ресурсы» и «потенциал». Реальная же жизнь гораздо скупее на иллюзии. В реальной жизни кучка людей, которых называют «элитой», «руководством», «истеблишментом», «номенклатурой», «лидерами», – это почти все, что определяет качество и настоящего, и будущего. Мир полон доказательств, что жизнь народов зависит не от географии, ресурсов, населения, но преимущественно от характеристик правящего слоя.

Эта тривиальная истина давно зафиксирована в высказываниях политиков разных стран. Достаточно одного великого президента, говорил известный французский политик, чтобы страна процветала еще лет пятьдесят после его правления. И достаточно допустить к власти сорок профессоров, говорил не менее компетентный немецкий политик, чтобы полностью погубить страну.

Вот и все! И никаких иных «переменных». Когда-то О.Генри написал роман, который назвал «Короли и капуста», поскольку там рассказывалось обо всем, кроме собственно коронованных особ и данного овоща. В нашем случае как раз наоборот: приступая к «домашней» футурологии, мы должны абстрагироваться от всего, кроме существующих «королей» (политических, газовых, финансовых и пр.), изучения их свойств, способностей, характера, повадок, социального генотипа, опыта, квалификации…

Мы должны посмеяться над кликушествами о том, что страну поразил финансовый, энергетический, экономический кризис. Нет таких кризисов. Точнее, их выдумала правящая элита.

Если правда то, что понятие «любовь» выдумали богатые офицеры, чтобы не платить бедным девушкам, то понятие «финансовый кризис» выдумала элита, чтобы не платить за нелюбовь своего народа. За ту нелюбовь, которую элита может заслужить своей бездарностью, некомпетентностью, неумением управлять общественными структурами. Ибо кризис в обществе может быть лишь один – управленческий. Только от элиты, «королей», качества их правления зависит все – и состояние финансов, и состояние культуры, и общее здоровье нации.

Ну и конечно, где «короли», там и «капуста» – финансовые ресурсы в твердом измерении. При любой борьбе с излишествами ее невозможно изъять из методики прогнозирования будущего.

Генри Форд справедливо утверждал: о чем бы люди ни разговаривали, в конечном счете они всегда говорят о деньгах. Это тем более справедливо, когда говорят о «королях».

Собственно, элита – это и есть те люди, которые получили – в силу тех или иных условий – доступ к формированию, планированию и распределению (распределению особенно!) национальных финансов. В этом смысле можно сказать, что если королей рождают королевы, то «королей» находят в «капусте».

Причем можно даже определить необходимое количество «зелени» для воспроизводства одной элитной особи. Опуская расчеты, скажу: в современных условиях это ни много, ни мало – около ста миллионов. Это именно та сумма, которая выводит персону на общемировой элитный уровень.

Исходя из этого возможен не только качественный, но и количественный анализ элит. В США, где доходная часть бюджета планируется в 1770 миллиардов долларов, учитывая профицит бюджета, совокупное количество элит теоретически будет больше семнадцати тысяч семисот человек. У нас при примерно шести миллиардах долларов, учитывая дефицит бюджета, будет меньше 60 человек. Столько же будет, к примеру, и в Эстонии, где общее население страны такое, как, скажем, во Львове, но доходная часть бюджета такая, как у всей Украины.

То есть проблема политического и экономического прогнозирования в Украине не является чем-то сверхъестественным – хотя бы ввиду ограниченности, локальности, компактности подлинного объекта прогнозирования. Но это, повторяю, достигается смелым и бескомпромиссным отсечением несущественных излишеств, не увеличивающих точность прогнозов, а также соблюдением следующего принципа.

Принцип второй: элита «в натуре». Любой представитель элиты (если он действительно таковой) имеет виртуальных двойников. Это живущие своей жизнью телевизионные и газетные образы, фантомы известных людей, их электронные и вербальные копии.

Характерная ошибка неопытных футурологов – конструирование будущего исходя из предполагаемого воздействия на перспективу страны не реальных, натуральных представителей элит, а именно их фантомов.

Строить же прогнозы из того, что говорят и как поступают телевизионные или печатные образы наших «королей», – все равно что считать, что будущее России, например, творят куклы НТВ, а Украины – «куколки» из газеты «Зеркало недели».

Поэтому при построении точных прогнозов возникает труднопреодолимая проблема – как узнать натуральные, а не приписанные, придуманные и гиперболизированные свойства элит.

Задача это тем более не простая, что у нас пока не сложилась более-менее объективная политическая журналистика. В большинстве случаев статьи о персонах украинского истеблишмента – это либо скрытый донос (в украинской версии – «файлы»), либо явная апологетика (в украинской версии – «аналитика» или «официальная информация»).

Не существует до сих пор нормальной политической социологии и социальной психологии, предлагающих глубинный и постоянный зондаж всех структур власти на предмет подлинных, а не декларируемых взглядов, позиций, устремлений, вкусов, симпатий и способностей «первых» и «вторых» лиц державы.

Не существует и традиции регулярного и откровенного общения «королей» со своими подданными.

Почти нет обширных персональных страничек в «Интернете», каковые есть сегодня у всех представителей зарубежных элит. (У наших же даже если они открываются, то ничем реальным не наполняются. Давно, например, открыта страничка для президента страны, которая фактически пустует.)

А главное, нет внимания общества к внутренним человеческим, а не внешним политическим качествам лидеров. Продолжает культивироваться советско-блатная шкала измерения личности («авторитета»), согласно которой «понятия», исповедуемые в данный момент той или иной персоной, безусловно, значительнее ее личностных характеристик.

За многие годы здесь ничего не поменялось – как на бытовом, так и на государственном уровне. (Когда-то на вопрос соседу, понравилось ли ему последнее выступление Сахарова, я получил недоуменный ответ: «Так он же еврей!» Сегодня на вопрос: «Понравилась ли Вам игра Заклунной?» можно получить ответ: «Так она же комуняка!» Так же как на вопрос о спектаклях Танюка: «Он же руховец!»)

Лево-правая шкала уже почти заменила в прессе, общественных оценках и должностных аттестациях все остальные градации: ум, порядочность, честность, доброту, компетентность, образованность и пр.

Если бы, к примеру, депутатом нашего парламента был Буратино, то даже регулярные читатели газет за четыре года так бы и не узнали, что он деревянный. А знали бы, что он левый, левоцентрист, крайне правый, прогрессист и т. д. И только!

Описанный принцип прогнозирования, связанный с проблемой качества элит, сталкивается с несомненной сложностью проникновения в это качество, трудностью постижения их натуральных, а не приписанных внешних и сугубо политических характеристик. Но выход есть и здесь. Его можно обозначить в виде еще одного принципа.

Принцип третий: «Корешки, а не вершки». Когда-то Ницше мечтал «перевести человека на язык природы». И он это почти сделал в своей философии, эстетике и поэзии. У нас, «домашних» футурологов, – подобная задача: перевести наших «королей» на язык их природы. Тем самым только и можно постичь их подлинные свойства.

Самым простым и эффективным способом здесь видится типологизация, то есть определение принадлежности к той или иной четко фиксированной элитной группе, цеху, виду.

Как считают американцы, доминирующим (хотя и не исчерпывающим) фактором, определяющим свойства лидера, являются его «roots» – «корни», т. е. социальный генотип, глубинные свойства среды, его породившей и выдвинувшей. Взаимосвязь здесь так же четко детерминирована, как и между свойствами гриба и грибницей. Из грибницы мухомора никогда не появится на свет белый гриб.

Украинская элита, несмотря на свою незначительную численность и социальную молодость, как и все мировые элиты, делится на четкие типы. К наиболее значимым из них относятся элита политическая, элита бюрократическая, элита экономическая, элита военная, элита интеллектуальная.

Кроме того, существуют (это основательно доказал международный эксперт М. Кругов)
и не менее четкие подвиды. Например, в экономической элите явственны различия между элитой финансовой, элитой промышленной, сельхозэлитой, ресурсной, торгово-посреднической и т. д.

Определяя принадлежность лидера к тому или иному типу, мы как раз и переводим бесчисленные и часто невразумительные его свойства на более выразительный язык социальной природы, что впоследствии дает минимальные погрешности при прогнозировании его возможных воздействий на судьбу страны или региона.

Поэтому если есть искреннее желание понять, что происходило в стране в ближайшем прошлом, что происходит сейчас и что будет происходить в будущем, необходимо знать не фамилии бывшего, нынешнего и будущего президентов, а тип элиты, который они представляют, воплощают и приводят вместе с собой.

Для Украины это особенно актуально, поскольку наша страна – одна из немногих, где пока еще действует не комлектационный, а ротационный принцип правления элит.

В большинстве достаточно развитых стран мира правят «комплекты» элит. Чаще всего это правящие триады, сочетающие политические, экономические и бюрократические элиты. Иногда это дуэты политических и бюрократических элит, как в большинстве скандинавских стран, или даже экзотические сочетания элит военных и интеллектуальных в ряде латиноамериканских стран, или религиозных и военных в ближневосточных.

Дело в том, что каждая элита специализирована для выполнения свойственного только ей объема задач по управлению обществом. Это как бригады ремонтников на реконструкции дома: одни штукатурят, другие делают столярку, третьи – электропроводку и т. д. Можно, конечно, поручить сантехникам сделать общий дизайн дома, но тогда весь дом скорее всего будет смахивать на большой туалет.

Так вот, если в большинстве стран эти «бригады» работают одновременно, комплексно выполняя все необходимые работы, то у нас они приходят к власти по очереди. Смертельного в этом в принципе нет, но и радости мало, ибо любая очередь порождает массу побочных проблем. С другой стороны, видя, кто в нее выстроился, можно дать достаточно объективную картину и того, что случилось, и того, чему только предстоит случиться.

Поэтому взглянем на всю нашу «ретроперспективу» в контексте новейших ротаций.


Украинский пасьянс
«Люди слова». Первой, с большим отрывом, к власти в независимой Украине пришла политическая, а точнее политико-идеологическая, элита. Другие варианты просто не были реальны. Революция в Украине носила чисто вербальный характер – кто кого переспорит, кто более убедительно выглядит на экранах, радио, стадионах и площадях.

При таких параметрах, принципах конкуренции и отбора не могли не победить собственно политики – люди с идеологической харизмой, школой публичного представительства и отточенной демагогией. И Леонид Кравчук в то время просто не мог не прийти, поскольку по данным критериям он был лучшим. И он пришел вместе с целой популяцией новейшей политической элиты, со всеми ее плюсами и минусами.

В основном это люди слова, только слова. Но такова природа и таков главный инструмент политической элиты. И оценивать результаты ее деятельности целесообразно именно по качеству выполнения этой задачи, а не задач смежных элит.

Их трудно, например, обвинить в том, что не было создано свободное фермерство (не в виде деклараций, а в виде эффективной ниши с соответствующей финансовой, информационной, законодательной и прочими инфраструктурами). Эта задача им не по силам. Еще сложнее инкриминировать им разгул преступности. Вот уж сфера, где слово, действительно, – пустой звук!

Но то, для чего политэлита действительно предназначена, как это ни покажется странным, было во многом сделано.

Важнейшей функцией политэлиты является унификация представлений, взглядов, ценностей, доминирующих в обществе. Благодаря этому у народа и возникает ощущение общей судьбы, определенной собственной целостности, без чего невозможно существование государства. И пусть в далеко не полном объеме это осуществилось и далеко ее изысканными средствами: с помощью политического «новояза», новых символов, атрибутики, ритуалов, лозунгов, стереотипов, мифологем и т. д.

Не было, конечно, создано целостной новой идеологии, что делает общество идеально управляемым объектом. Не было создано новых традиций, что позволяет перевести общество с жесткого режима сугубо законодательного управления на мягкий – традиционалистского. Тем более не были созданы новые социальные институты гражданского общества… Но, извините, это уже «высший пилотаж» политических элит. Задачи такого уровня выполняли за одно поколение считанные политэлиты в мире.

Хуже другое, а именно то, что наша политическая элита взяла на себя ряд непосильных для нее задач. Была, в частности, начата работа над новым политическим дискурсом, но так и брошена на середине. В результате главный представительский орган так и остался «Радой», а не стал Парламентом, хотя в эйфории конца 91-го сделать это было куда как легко.

Не были оптимизированы структуры власти как по отношениям между собой, так и по отношеням «центр – регион».

Не были реализованы такие задачи, как обзор и экспертиза возможных направлений политики, выявление шагов, действий, акций, которые таят потенциальные угрозы национальным интересам.

Или задача поиска оптимальных решений.

Или поддержка политики (т. е. целенаправленная работа с общественным мнением, создание информационных баз под предполагаемые курсы).

Или профессиональная подготовка политических кадров.

Или … Да что говорить, перечень невыполненного всегда легко предъявить – сложнее объективно оценить сделанное. Поэтому повторим, что украинская политэлита, придя к власти, сделала почти все, что могла сделать исходя из своих способностей, разумения и опыта. А других сильных элит в это время просто не было.

Потребовалось больше двух лет, чтобы перегруппировалась и осознала свои возможности новая бюрократическая элита – конгломерация управленцев, чиновников, хозяйственников, которые считали правящую верхушку болтунами, а себя – людьми дела.


«Люди дела». Ныне правящей бюрократической элите («бюрократия» – термин сугубо функциональный, а не обличительный) тоже не везет на объективность оценок ее деятельности. Чаще всего непросвещенная молва обвиняет их в том, что они – «люди дела для себя». При этом в ход идут рассказы об особняках, самолетах, «мерсах» и т.д. новых «королей».

Все это, возможно, правдиво, но не справедливо. Не справедливо, по крайней мере, по двум причинам. Во-первых, было бы чудовищно ненормальным, если бы бюрократическая элита вдруг проявила чудеса милосердия, филантропии, аскезы и человеколюбия. Ненормальным хотя бы потому, что ни одна элита в мире, придя к власти в одиночку, не способна существовать в режиме самоограничения.

Во-вторых, подобные чудеса оказались бы просто вредны не только для нее самой, но и для общества. Основные функции бюрократической элиты как раз противоположны абстрактным доброте, милосердию, человеколюбию. Ее функции жестки, но необходимы – это сбор денег на нужды государства и защита устоев (институтов, структур) последнего.

При этом, не без основания считая себя важнейшей частью государства, бюрократическая элита уверенно заявляет свои права на те или иные блага. В Венгрии есть отличное определение коррупции: «Коррупция – это то, в чем ты не участвуешь». Действительно, любой чиновник скажет, что то, что он берет у государства, – это не коррупция, а естественное право на часть своей доли в зависимости от ранга.

Но чем более «добра» бюрократия к себе, тем «злее» на свою работу. Именно эта «злость» и позволила ныне правящей бюроэлите совершить тот необходимый объем общественных работ, который был не по плечу предыдущей «бригаде».

Главное, что были созданы репрессивные и фискальные дееспособные структуры; иерархия центрально-местной власти; заложены основы кадрового воспроизводства профессиональной бюрократии.

Именно стараниями бюроэлиты возрождена жесткая силовая инфраструктура, которая оплела страну, не давая ей дышать полной грудью, но и одновременно не давая рассыпаться в условиях не сложившейся объединяющей идеологии. Что б там ни говорили, но «карающий меч власти» хладнокровно сечет не только политических оппонентов, бизнесменов «без крыши», но и преступников, криминальных авторитетов, любых не санкционированных властью нарушителей закона и кодекса иерархии. Это, правда, порождает другие опасности. Не зря Шопенгауэр говорил: «Ядовитые животные встречаются только среди хладнокровных».

Дело в том, что бюрократия при абсолютной власти – это единственная элита, которая по своей природе не терпит сотрудничества со спонтанной преступностью, любого рода нарушителями. Бог бюрократии – порядок и иерархия (соответствующий лозунг: «Иерархия – мать порядка»). Преступник не может быть ее партнером. Он может быть лишь ее подчиненным или же начальником (если, конечно, он «вписан в систему»).

Поэтому говорить, что нынешняя власть «людей дела» ничего не сделала для страны, – явное преувеличение. Сделано все, что положено и, может быть, даже немного больше.

Самая главная категория в политике – это чувство времени. Политики, которые ушли, не исчерпав отпущенного им времени, не запоминаются вообще. Политиков, пришедших и ушедших вовремя, поминают словом добрым. Их коллег, ушедших с запозданием, поминают лишь словом недобрым.

Выполнив свою родовую функцию, свершив свое задание, та или иная элита некоторое время работает вхолостую (конечно, для общества, а не для себя), а потом вступает в фазу деструкции – разрушения того, что сама сделала, либо в фазу гиперболизации – создания ненужных деталей. (Еслм продолжить аналогию со строителями, то если бригаду задержать на объекте после завершения работ, то это выльется в лучшем случае в замене туалетов фонтанами.)

Политическая элита, задержавшись у власти, имеет шанс закончить анархией. Это ее карма. Карма же бюрократической элиты – заканчивать фашизмом – «болезненно-идеальной» конечной формой бюрократии.

Кстати, о фашизме. Многие почему-то считают, что это чисто идеологический феномен, хотя он в большей степени управленческий (как коммунизм или либерализм). Перефразировав известную формулу, можно сказать, что «фашизм – это способ ведения политики (хозяйствования) иными средствами». Это – способ управления, точнее парауправления, с помощью внеэкономического стимулирования (вспомним первоначальное значение слова «стимул» – острая палка, которой управляют рабочими быками.)

Бюрократия при единоличной власти неизбежно эволюционирует именно к данной форме управления, поскольку по своей «диалектике природы» других абсолютных форм не знает.

Иное дело, насколько она способна пройти всю цепь своей эволюции. Во-первых, ресурсы страны при внеэкономическом способе управления очень быстро исчерпываются. Во-вторых, неизбежное обращение к внешним экстенсивным ресурсам не всегда возможно. Парадокс заключается в том, что внешние средства обычно даются, так сказать, «под демократию». Взять сегодня в мире что-либо силой уже не получается. Мир жестко поделен, и главный вопрос в том, чтобы сохранить собственное, а не взять чужое. Поэтому-то чисто бюрократические режимы имеют предельную черту своей эволюции.


Деловые, они же «белые», люди. Как ни странно, ответ на вопрос «Кто придет следующим?» достаточно прост. Украинский властный пасьянс не так сложен.

Вернуться к власти путем президентских выборов (а в президентских странах элиты приходят к власти только этим путем) непрерывно перегруппирующаяся политическая элита не сможет: во-первых, нет новых сильных лидеров ни среди бывшего диссидентского, ни среди посткоммунистического крыла; во-вторых, что важнее, нет актуальных работ ее профиля. Последний фактор определяющий, так как общество – постоянно самоорганизующаяся система, и она интуитивно востребует (хотя и не всегда безошибочно) тот класс элиты, который в данный момент более нужен.

Маловероятно и создание «дуэта» политической и бюрократической элит. Такой альянс был бы сильным ходом, ибо в принципе они неплохо сочетаются, дополняя достоинства и аннигилируя недостатки друг друга. В частности, страсть политической элиты к публичности, рампе, трибуне, экрану и т. д. уравновешивается закрытостью, кулуарностью, кабинетностью и т. д. бюрократии.

Но не бывать таким дуэтам в ближайшее время. Слишком велики взаимные подозрения партнеров, слишком велика сладость единоличного бесконтрольного (реально контролирует аппетиты власти не разделение властей, как почему-то считают политологи, а разделение элит) пользования обществом.

Маловероятно и дальнейшее длительное удержание власти бюроэлиты. Основные профильные работы худо-бедно, но выполнены, а дальнейшая качественная эволюция невозможна. Долго же имитировать какую-то деятельность, которой «не учили», страшно: все больше будут ловить на некомпетентности, шулерстве и пр.

Вместе с тем ни одна элита добровольно не покидает свои командные высоты. Даже если лидер данной элиты осознает исчерпанность своей «исторической роли», как правило, окружение всеми силами препятствует этому до конца. Тех, кто научился приватизировать доходы государства и национализировать его убытки, отлучить от государства сложнее, чем младенца от груди.

Поэтому смена элит и происходит, как правило, в конкурентной борьбе. Или же в тяжелых компромиссах происходит их комплектация.

Сегодня у бюроэлиты появляется пока что один реальный оппонент – элита экономическая.

Речь здесь, конечно, идет не о бывших «капитанах производства» – директорах заводов, фабрик и совхозов; не о членах «экономического блока» правительства; тем более не о «дипломированных экономистах» – младших и старших научных сотрудниках экономических НИИ. Многие из них люди, безусловно, умные, умелые и достойные.

Речь пойдет о тех, кто вырос как личность и профессионал вместе с новой экономикой, какой бы уродливой и непоследовательной она ни была. Тех, кто в конце 80-х возил водку и дешевые гитары в Польшу и Югославию, привозя оттуда колготки и «варёнки» и попутно постигая принципы маркетинга. Тех, кто в начале 90-х открывал ларьки и бензоколонки, попутно постигая психологию «братвы», милиции, пожарников и налоговиков. Тех, кто в середине 90-х имел первые частные корабли и самолеты, уже сносно объяснялся на европейских языках и постигал особенности совместной работы с осторожными голландцами, скуповатыми немцами и авантюрными американцами. Тех, кто в конце 90-х, потеряв половину заработанных денег, побывав в КПЗ, узнав, что такое зависть ближайших друзей, социальная ненависть нищего окружения, непонимание родителей и вымогательство властей, вдруг решил: что-то надо делать в стране, пока что-то не сделали с тобой. Именно такую элиту имел в виду князь Кропоткин, метко заметив когда-то, что если бы не ее постоянное противодействие чиновникам, то разрешение на закол свиньи где-нибудь во французском захолустье необходимо было бы получать в Версале.

Экономическая элита, пожалуй, единственная, в которую у нас можно попасть пока только с «черного хода». Иллюзии, что в ней есть парадный, номенклатурный вход для избранных – беспочвенны. Никто, даже президент, не может торжественно назначить своего протеже бизнесменом, предпринимателем, финансистом и пр.

Точнее, назначить-то могут. Но толку… Это как в мореходстве: морской офицер не может стать настоящим капитаном, пока не наплавает необходимый ценз на всех должностях начиная с самых нижних, пока не постигнет логику и дух всего процесса судовождения.

Поэтому пока еще только складывающаяся экономическая элита не имеет ничего общего с экономической номенклатурой – чиновниками, которым другие вышестоящие чиновники поручили играть роль «бизнесменов во власти». Этих бывших комсомольских функционеров, бухгалтеров госбанков, директоров заводов, получивших доступ к бюджетным деньгам и возомнивших себя крупными коммерсантами, выдает одна черта. Они всегда отстаивают интересы власти в сфере своих якобы коллег – вольных предпринимателей, но никогда интересы последних во власти.

Что касается подлинной экономической элиты, то, конечно же, она далека от нужных кондиций. Она пока такая же пока уродливая, с бесчисленными нравственными и духовными изъянами, как и среда ее жизни и выживания. Она легко покупает правящих представителей бюроэлиты, не понимая, что так же легко и покупается сама. У нее нет сильного корпоративного чувства, она легко сдает своих ради сиюминутного выигрыша, не думая о будущем несопоставимом проигрыше. Она живет мелкими чувствами и еще более мелкими мечтами. Видя, например, с какой легкостью «делают» деньги чиновники во власти, почти каждый крупный бизнесмен у нас мечтает стать мелким чиновником (но в высоких инстанциях). При этом они не сознают, что тот, кто испытал развращающую сладость кормежки со стола (продавая подписи, разрешения, льготы), уже не сможет кормиться с рынка – с его жесткими, но неизбежными правилами добычи пропитания.

Но все-таки за ней будущее. И для Украины оно – не в средневековье бюрократической монополии и с экономической элитой во власти. Люди, пришедшие во власть из свободного предпринимательства, не лучше, чем те, которые пришли в нее из чиновничьей когорты. Обществу нужны и те, и другие, и третьи, но нужны для своего класса задач. Сейчас задачи выживания (пока даже не жизни) общества может решать только экономическая элита, соответствующая смыслу, внутренней логике и потребностям нынешнего момента.

Только она знает (чаще интуитивно, чем сознательно), какая мера между репрессивными и поощряющими методами нужна сегодня производству; какая масса денег необходима потребителю; как защитить свои рынки и массу прочих вещей, без которых не жить стране.

Бюроэлита этого не постигнет никогда! Помнится, индейцы в борьбе с «бледнолицыми» прекрасно овладели огнестрельным оружием. Но их беда была в том, что они не могли постичь суть принципа действия оружия. Они думали, что в патронах сидят духи, управляющие пулей, и главной проблемой считали заклинания этих духов.

Наша бюроэлита также прекрасно овладела внешними заклинаниями и манипуляциями с инструментами «монетаризма», «обуздания инфляции» и пр. но она никогда не постигнет того, как в реальности, на каких подлинных принципах работают эти инструменты.

Поэтому она обречена. В политику входят «белые люди». Еще не «короли», но уже с «капустой». А главное – с пока еще смутными, но реальными ощущениями того, что необходимо сделать.


ЧТО НЕ ДЕЛАТЬ, или Момент истины

Для бегства нужно твердо знать не то, куда бежишь, а откуда.
Виктор Пелевин



Моментом истины в корриде называется тот краткий миг, когда всем присутствующим на действе – и зрителям, и тореадору и даже быку – вдруг все становится пронзительно понятно. Все вдруг осознают, что уже произошло и что произойдет в ближайшее время.

Думается, что сейчас в нашей истории как раз наступил такой момент. Не надо ничего выдумывать, надо только слушать время и разве что конспектировать его советы.


Две модели развития
По большому счету существует всего две модели общественного устройства. Сердцевиной первой является лейтмотив «Ты должен сделать», второй – «Ты не должен делать». Все режимы, системы, страны, абсолютизирующие первую модель, приходили в упадок, погибали, распадались; следовавшие второй – достигали успеха.

Не будем вдаваться в философию причин подобного явления. Тут можно дать массу объяснений – начиная от самых запредельных. Так, Всевышнему просто претит, когда политические системы и их лидеры берут на себя Его функции (предписывать человеку, что ему делать, согласимся, функция скорее Божья, чем политическая.)

Снизойдем же до дел земных. То, что строится на внешних предписаниях и регламентациях, всегда жизненно слабее, убоже того, что базируется на внутренних запретах и самоограничениях (что и есть, кстати сказать, ядром культуры). Наверное, поэтому наиболее процветающие страны имеют самые короткие конституции (т. е. главные предписания общежития), а то и вовсе их не имеют. А подробные, пространные конституции свойственны, как правило, странам стагнирующим и деградирующим.

Украина, как и другие постсоветские страны, сейчас находится в так называемой точке бифуркации, когда у неё есть возможность определить свою судьбу на долгие годы вперед выбором (вот где уместно слово «исторический»!) одной из двух моделей. Выбор, конечно, не прост: слишком сильна инерция первой модели.

Но мертвые идеи, видимо, не менее цепки, чем иные живые люди. И вот по стране уже гремят набаты грядущих бед: «Вы должны собрать урожай…»; «Вы должны сделать правильный выбор как избиратель…»; «Мы должны ускорить реформы…»; «Реформы должны улучшить жизнь…»; «Жизнь должна стать богаче…»… И так всю жизнь: должны, должны, должны…


Три возможности
Надвигающиеся президентские выборы в связи со сказанным открывают три возможности.

Первая. Стратегия и, соответственно, практика долженствования становятся окончательно доминирующими в действиях власти. Основными рычагами управления, а точнее понукания «местного производителя и потребителя» становятся насилие и угроза (в прямом и косвенном виде). Основными персонами в правительстве (по российскому сценарию) выступают «силовики», а основными ощущениями народа становятся страх и апатия. Передержанное в аппаратном чреве гражданское общество как бы рождается, но уже в виде общества «гражданской обороны».

Вторая. Искусственно продлевается момент неопределенности. Зачатки новых тенденций сосуществуют с привычными моделями администрирования. Президент в этом случае снова стоит в центре качелей, опуская то одну, то другую сторону. Такое плавное покачивание позволяет всем участникам политических игр впадать в своеобразную административную прострацию. Народ же, пользуясь этим, потихоньку (чтобы не разбудить власть) подворовывает и потихоньку (чтобы не озадачить власть) выживает.

В этой «вечной» неопределенности даже есть свой позитив, ибо она заряжена возможностью выбора. Но надо помнить, что вечно находиться в точке бифуркации, в точке выбора, невозможно, поскольку в ней отсутствует социальное время. Живя в безвременье, мы все больше отдаляемся от тех стран, от которых нам и так никогда не было близко.

Сторонников такой ситуации немало. В украинском истеблишменте предостаточно желающих навечно остановить течение времени, лишь бы это течение не раскачивало пресловутую «лодку».

Третья. Главные участники предстоящих президентских выборов все же поймут свою миссию: это не бычья логика напористого долженствования, а возвышающая христианская харизма недеяния.

Создается новое громадное поле людской активности, инициативы и самореализации, до поры ограниченное множеством социальных запретов. Общество «раскукливается» из той чудовищной уныло-серой неподвижной оболочки, в которую её заключили бюрократические и номенклатурные оковы.

Очень, очень многое в выборе украинского пути будет зависеть от будущего президента. Поэтому столь велика ответственность претендентов на этот пост.


Чего не должен президент
Говоря о претендентах, я, естественно, имею в виду только тех двух-трех соискателей президентства, которые обладают волей. Причем волей не в ее ортодоксальном понимании как способности к поступку, действию, а в цивилизованном – как умении удержаться от определенных поступков, действий.

Итак, соответственно, можно сформулировать первый постулат, которым мог бы руководствоваться волевой претендент, имеющий намерения и шансы стать президентом: президент не должен пытаться изменить, тем более улучшить, жизнь страны.

Этот постулат вытекает из того доказанного практикой обстоятельства, что жизнь всегда и везде ухудшалась, как только её целенаправленно пытались улучшить. Доказательств прямого позитивного воздействия каких-либо политиков, лидеров, президентов на общественную жизнь еще меньше, чем доказательств жизни на Марсе. Кстати говоря, передовая политологическая мысль уже почти подошла к подобному пониманию.

Даже американские политологи приходят к выводу, что будь у Франклина Рузвельта воля не вмешиваться в естественный ход событий, то Великая депрессия 30-х была бы преодолена в два-три раза быстрее и вошла бы в историю не более как рядовой циклический спад.

Даже российские политологи поняли, что единственным, пусть и архаичным, но волевым политиком в новейшей истории страны был Примаков, который воистине дьявольским усилием воли не давал правительству, так сказать, «работать» (звонить, распоряжаться, вмешиваться, делить, наделять и т. д.), чем и обеспечил определенный рост производства. Намерение гасить чиновничью «активность» может понять, наверное, лишь тот, кто знает, что любой чиновник имеет КПД не более 10 %: 90 работают исключительно на личный карман.

У нас, повторяю, есть два-три претендента, политическая воля которых, надеемся, выше искушения властного рукоблудия, сильнее инстинкта непрерывного использования несовершеннолетней страны.

Можно также надеяться, что у этих претендентов нет программ «улучшения жизни украинского народа» (а если и есть, то это лишь дань предвыборной игре). Поэтому зафиксируем еще одно пожелание: президент не должен иметь программы.

На наш взгляд, сегодня для страны нет большей опасности, чем суетливый и гиперактивный лидер с программой (новым курсом, планом, стратегией и т. д.). А в чем же тогда главная функция президента? А функция эта заключается в его реальных, а не кажущихся, возможностях.

Президент не может непосредственно изменить, тем более улучшить, жизнь своего народа, но он может изменить и улучшить свое непосредственное окружение. То есть, говоря суконно-казенным языком, главная функция президента – кадровая.

Президент – не директор страны, не её завхоз и уж тем более не хозяин. Таких функций штатным расписанием истории, какие бы иллюзии ни строили на этот счет некоторые политики, сегодня уже не предусмотрено. Максимум, кем он может быть, – это инструктором по кадрам.

Правда, в отличие от, так сказать, натурального кадровика он должен владеть в чем-то уникальным даром селекции элиты не по анкетным данным, не по внешним факторам (как-то преданность, исполнительность, компетенция и пр.), а по породе, по природе, по социальному генотипу, по органичной внутренней – не политической, а именно психологической – причастности именно к тому виду элиты, который в данных условиях актуален, плодотворен и эффективен.

Великая миссия президента – найти, прочувствовать и сплотить в необходимую «критическую массу» группу людей, которые бы не мучительно выдумывали, что им нужно делать, а чувствовали это, ощущали на уровне чуть ли не инстинктов, рефлексов и глубинных стереотипов своего характера.

Кстати сказать, проницательнейший Бертран Рассел в своей книге «Власть» заметил, что различные типы элит – земельная, промышленная, финансовая и прочие – резко различаются не столько взглядами, идеями, а именно своими характерами. И не дай Бог, если характер правящей элиты не совпадает с потребностями, вызовом, велением времени.

Драма нынешнего нашего президента (и, соответственно, народа) как раз и заключается в том, что он собрал вокруг себя «критическую массу» людей, абсолютно не соответствующих всем основным вызовам времени именно характерами. Тут не надо было быть Станиславским, чтобы не поверить этим типажам, попытавшимся играть абсолютно чуждые им роли – тем более в такой непростой пьесе, которая разыгрывается на стыке тысячелетий.

Видимо, злой рок всех постсоветских президентов в том, что они всегда искали людей, не способных предать их. А им бы надо было искать тех, кто не способен предать себя. Это и есть главное свойство подлинной элиты – неспособность предать своё родовое предназначение.


Не реформаторы, но реформированные
Такие люди в нашей стране были и есть. Уже сложилась небольшая, разрозненная, но обладающая внушительной внутренней энергией новая экономическая, предпринимательская элита. (Просим не путать её с экономической номенклатурой, с «банкирами», вышедшими из райкомов комсомола, с «бизнесменами», торгующими подписями подельников-чиновников, и прочей псевдореформаторской шушерой.)

Новая экономическая элита – это та порода, которая проросла из новых, пусть худосочных, тенденций нового образа жизни. Это не «реформаторы», а реформированные новым жизненным укладом люди.

Это горстка отчаянных, которые риск сделали нормой жизни, а свою жизнь целиком поставили на кон успеха. Это их нервами и судьбами вымощен наш химерный рынок.

Если систематизировать требования, которые сегодняшнее время предъявляет к новой элите, то вырисовывается следующий её облик:

1. Это должны быть люди, безусловно, молодые, во всяком случае до 40 лет, то есть люди, не впитавшие в себя тот «совковый» менталитет, который долгое время отличал нас от другого мира.

В одной из стран СНГ есть ресторан «Серебряный век», который, как ни странно, входит в десятку лучших ресторанов мира по обслуживанию и кухне. Секрет такого феноменального успеха объясняется очень просто: среди сотни сотрудников этого ресторана по условиям хозяина нет ни одного, кто имел хотя бы час стажа работы в прошлом общепите.

Этот же принцип должен исповедоваться при формировании нового властного эшелона. Никто из этих людей не должен иметь ничего общего с былой системой ценностей и образа жизни. Никто не должен быть заражен бациллами тотального единомыслия, холуйства, чинопочитания, лицемерия.

2. Это должны быть люди, успешно состоявшиеся в новой системе координат и отношений. Бывают исключения, но редко удается молиться двум богам, редко удается дважды предать себя. Человек, связанный с новой системой всей плотью и кровью, наиболее остро ощущает вызовы своего времени, и он не будет мучиться тем феноменом, который Гегель назвал раздвоенным сознанием, а Кьеркегор – сознанием несчастным.

3. Это должны быть легально богатые люди, то есть те, кто не стыдится нажитого богатства даже при том, что наше государство – от президента до последнего чиновника – последовательно отстаивает лицемерную идею постыдства богатства и делает все, чтобы любое богатство ассоциировалось с криминалом, нечестностью, «обманом народа».

Это должны быть люди, бесконечно уставшие от социального лицемерия, от постоянной лжи власти и народа друг другу, люди, обладающие повышенным чувством собственного достоинства, которые душевный дискомфорт и риск готовы предпочесть унылым однообразным уловкам и фальши существования.

К тому же это должны быть люди, которые не просто имеют значительную собственность – недвижимость и движимость, но еще и декларируют ее. Это люди, уже сделавшие свой выбор, выбравшие свой путь.

Японцы говорят: истинный путь – тот, с которого невозможно свернуть. Сегодня у нас есть только один критерий найти людей, которые уже не свернут с того пути, по которому рано или поздно пойдет вся страна. Это их собственность, органично вжившаяся в этот путь.

Как это ни покажется странным, но так называемая «экономика» – лишь маленький частный раздел психологии. Не из «правильной» экономики возникают нужные эпохе люди, а из нужных эпохе людей вырастает «правильная» экономика.

4. Это должны быть люди, наработавшие, нажившие и выстрадавшие необходимый для нового времени профессиональный ценз. Это те люди, которые умудрились за последние 10—12 лет не только выжить, но и пройти все ступени предпринимательско-менеджерской деятельности – начиная от кооператоров и «челноков» и заканчивая владельцами крупных фирм и корпораций.

Почему, кстати, громадная Россия проиграла войну крошечной Чечне? Российским армейским генералам – теоретикам глобальных военных кампаний и масштабных операций – противостояли практики уличного боя и партизанской горной войны.

Пока нашей экономикой будут управлять «экономисты»-теоретики, мыслящие понятиями книжной макроэкономики, а не люди, выросшие из пор микроэкономической среды, она будет терпеть поражение за поражением.

5. Это должны быть люди, как это ни покажется несовместимым с тем, что было сказано выше, с достаточно высокой личной культурой, возможно, находящиеся в противоречии с внешней средой, но в гармонии со внутренней; скорее верующие, чем агностики, скорее гордецы, чем холопы.

Эти качества не так сложно выявить. Человек культурный по своей породе, то есть обладающий повышенным чувством собственного достоинства, легко виден в толпе, тем более на нашем общем социальном фоне.

Эти люди никогда не работают из чувства преданности, хотя могут работать из чувства долга. Они, как правило, работают не за идею, а за деньги. И речь тут идет именно о продаваемости своего труда, а не о личной продажности.

6. И наконец, необходима «критическая масса» подобных людей. В серьезной российской прессе уже неоднократно иронизировали над попытками «испечь правительственный пирог» механистическими способами, когда берутся «пять бывших министров, два коммуниста, два финансиста, два еврея и один бизнесмен» и из всего этого в администрации пытаются сделать эдакую правительственную кулебяку.

Один, два или три представителя новой волны, какими бы качествами они ни обладали, общего качества правительства не изменят. Поэтому заведомо была обречена на неуспех украинская модель, где в каждое правительство пытались «втиснуть» одного реформатора или одного бизнесмена. Как бы пресса ни надувала этих одиночек до невероятных размеров подобно тому, как цыган надувает через соломинку перед продажей тощую лошадь, толку от этого никакого.

Нужна именно «критическая масса» подобных людей, которой они смогут подавить непрерывное сопротивление громадной прослойки «кувшинных рыл» – чиновников среднего звена, которые способны свести на нет любое самое благое начинание, от кого бы оно ни исходило – то ли от премьера, то ли от президента, то ли от самого Господа Бога.


Чего еще не должен президент
Если продолжить размышления на эту тему, связав ее с предыдущей, то президент не должен бороться с олигархией.

Одной из самых больших мифологем нашего времени является то, что стоит приструнить, напугать, уничтожить и т. д. пресловутую олигархию – и жизнь народа, мол, сразу наладится. Это, во-первых, весьма распространенное заблуждение, поскольку нет ни одного из 15-ти потенциальных претендентов на пост президента, в чьей программе не значился бы пункт «Борьба с олигархией». Во-вторых, это очень опасное заблуждение. Опасное потому, что олигархия – это естественное продолжение ныне существующей системы, образа жизни, уровня развития страны. Попытка свалить олигархию была бы похожа на цирковой номер «Нанайская борьба», когда один из «мальчиков» пытается подмять другого, то есть половину одного и того же артиста.

Дело в том, что олигархия в любом ее виде – будь то клановое влияние на власть, власть главной «семьи», кумовство и своячество (как возможный будущий вариант патриархально-селянской модели управления страной) – все это издержки не слабости президента, не слабости исполнительной власти, а слабости народа.

Соответственно самое страшное, что может случиться (хотя такое у нас не может случиться в принципе никогда), – это когда президент побеждает олигархию. Такая ситуация называется диктатурой.

Другое дело, если олигархию побеждает народ. Вот такая ситуация называется демократией, а точнее – гражданским обществом.

Можно было бы долго говорить о том. что нужно народу для того, чтобы уничтожить или хотя бы ограничить олигархию во всех ее проявлениях – как европейских модерных, так и азиатских архаичных.

Пока же достаточно сказать следующее: в принципе победить олигархию может только богатый народ. В странах со средними зарплатами 2—3 тысячи долларов в месяц олигархии просто не наблюдается. С другой стороны, нет ни одной страны в мире со средней зарплатой меньше 100 долларов в месяц, где бы не творились бесчинства тех или иных олигархических форм.

Отсюда вывод: если президент в наших условиях начинает бороться с олигархией, не повышая при этом уровень жизни народа, то дело скорее всего идет к диктатуре.

К тому же существует странная закономерность. При любой борьбе с олигархией первыми в этой «священной войне» почему то погибают не олигархи, а чаще всего их противники, в том числе политические, или же оппозиционеры действующей власти.

Иное дело, если речь идет об изменении природы, о трансмутации олигархических образований. В медицине уже существуют препараты и методики, осуществляющие мутации злокачественных опухолей в доброкачественные.

Точно так же в современной политике есть способы мутирования олигархических образований, жадно пожирающих свою страну, в формы, которые уже не выступают для нее жизненно опасными.

Эффективным способом является общественная легализация, если можно сказать, «лучших» представителей подобных образований через включение их в систему общественной ответственности. Березовские и Волковы значительно менее опасны, когда они делают дела в более-менее обозреваемых извне кабинетах, чем когда они делают делишки в скрытых кулуарах «семей». «Гласность и открытость» в свое время даже из такого монстра, как компартия, сделали достаточно безобидную общественно-политическую организацию.

Поэтому единственное в этом плане, что, на наш взгляд, может сделать президент, – это не полная ликвидация, а хотя бы частичная прозрачность существующих олигархических субстанций.

У олигархии есть два основных инструмента общественного влияния, воздействия на власть – это тайна и блеф. Стоит разрушить тайну, как блеф испаряется сам по себе, а олигархия без блефа – не такой уж и сильный игрок даже против слабого народа.

К тому же не стоит допускать, чтобы президент страны был смешон. А президент, борющийся в бедной стране с олигархией, не менее смешон, чем Дон Кихот, борющийся с ветряными мельницами.

Наконец, президент не должен создавать идеологию.

Надо сказать, что одним из самых опасных дел для государственных мужей является попытка создания какой-либо идеологии. Впрочем, не менее опасный соблазн – использовать чужую идеологию в уже готовом виде.

У жизнеспособных идеологий, как правило, нет реальных персонифицированных творцов, как, например, у хорошего анекдота никогда нет и не может быть конкретного автора. Все попытки искусственного изобретения тех или иных идеологий заканчивались плачевно, причем и для авторов, и для последователей. Плачевно заканчивались и попытки слепого следования даже эффективным, но чужим идеологиям.

Идеология – очень тонкая и к тому же штучная субстанция; поэтому нужно обладать безукоризненным политическим вкусом и изощренной социальной интуицией, чтобы, например, чужую идеологию сделать «родной».

Украина сегодня заполнена целой галереей странных политических типов, которые щеголяют в чужих, а потому нелепых идеологических одеждах: из-под элегантных белых манжет либерализма вдруг покажутся мозолистые руки с черными ногтями; или наоборот – из-под спецовочных рукавов каких-нибудь «трудовиков» нагло вынырнет циферблат платиновых «Картье» и т. д.

Наших избирателей можно обвинить в чем угодно, кроме полного отсутствия политического вкуса. Любое несоответствие содержания и формы, тем более несоответствие вопиющее, избиратель чувствует пусть не так тонко, как хотелось бы, но достаточно ощутимо. Поэтому, как мне кажется, выезд, скажем, господина Суркиса на выборы в социал-демократическом антураже был воспринят так же, как если бы он разъезжал на старом «Запорожце».

Дело в том, что социал-демократия – это идеология неуспеха, это идеология латентной зависти тех, кто, пусть в мягкой форме, но все же хотел бы отобрать кое-что у более удачливых и кое-как поделить. Поэтому трудно представить, у кого и что еще хотел бы забрать упомянутый господин.

В свое время наш великий земляк Сергей Булгаков писал, что социал-демократия – это «бескрылая, сиюминутная, мелочная, вульгарная и приземленная мечта» не совсем сытых масс.

Можно, конечно, понять и даже поддержать социал-демократические устремления младших научных сотрудников, по году не получающих зарплату, но поверить в искренность людей достаточно успешных и даже сверхуспешных – весьма и весьма проблематично.

Если зашла речь об успехе, то следует заметить, что успех – это краеугольный камень любой жизнеспособной идеологии.

Хочу попутно развеять одно из самых устоявшихся заблуждений в политике. Отнюдь не та или иная идеология приводит к успеху, а совсем наоборот. Вокруг того или иного успеха строится та или иная идеология. Ни идеология американской мечты – самая, кстати, продуктивная в мире – привела к процветанию миллионы американцев, а наоборот: вокруг жизненных персональных выигрышей, индивидуальных побед над обстоятельствами и личностных успехов возникла эта знаменитая идеология.

Поэтому когда претендент говорит своим избирателям, что даст им идеологию (национальную идею), которая приведет их к успеху, – это утопия и нонсенс.

Вообще все идеологии в контексте власти делятся на две категории. Первая – это когда власть говорит народу: «Я дам…»; вторая – когда власть говорит: «Я не буду мешать…» Догадайтесь-ка, при какой идеологии народ живет лучше.

В заключение хочется процитировать самую великую и, пожалуй, самую короткую книгу всех времен и народов – «Дао дэ цзин». Говоря о том, что недеяния всегда выше деяний, автор пишет: «Лучший правитель тот, о котором народ знает лишь то, что он существует. Несколько хуже те правители, которые требуют от народа их любить и возвышать. Еще хуже те правители, которых народ боится, и хуже всех те правители, которых народ презирает».


ПРО ЭТО, или Особенности национальной охоты за голосами

Из этой жизни живым не уйдешь!
Современная поговорка



Раз в пять лет народ взрослеет и делает Это. Раз в пять лет реализуются его самые потаенные, наиболее желанные, порой возвышенные, а иногда и низменные мечты о главном – главном его представителе в политике, государственной жизни и международных сношениях. В такой момент неизменно хочется встать и выкрикнуть знаменитый кавказский тост: «Дай Бог, чтобы у нас все было и ничего нам за это не было!»

Как и кто будет избран на этот раз, пока, к счастью, неизвестно. К счастью, потому что таинство президентских выборов и непредсказуемость их результатов – суть великой мистерии под названием «демократия». Чем более результат предсказуем, тем, значит, больше в обществе либо диктата верхов, либо рабства низов, либо холуйства тех и других.
Но таинство, интимность избирательного процесса и его прелюдии не означают, что он не поддается анализу. Более того, последний необходим хотя бы потому, что Это у нас до сих пор окружено ханжеским табу и умолчанием, подростковым хвастовством, старческими предрассудками.

А хотелось бы, чтобы избиратель (особенно молодой) узнавал о технологии Этого не на улице, а, как минимум, на страницах солидных печатных изданий. Итак, про Это – в плане попытки дезавуирования наиболее расхожих предрассудков и выявления подлинных электоральных мотивов и желаний.

Большую помощь в написании данных материалов автору оказали прекрасные работы Э. Михневского.


Выбирают за психологию, а не за географию
Одно из самых архаичных суеверий украинских политиков и особенно их имиджмейкеров заключается в их почти мистической вере в политическую географию. Эта вера восходит, очевидно, к фатализму языческих праславянских эпосов, в которых «правый» или «левый» выбор («Налево пойдешь – коня потеряешь, направо пойдешь – жизнь потеряешь») всегда отождествлялся с самой судьбой.

Хотя, возможно, в этой вере немало уже и от современного вульгаризма, механистичности бытового мышления, стойко связывающих результаты личностного выбора с чем-то сугубо внешним, например, с физическими параметрами, а не с душевной приязнью, симпатиями или антипатиями.

Мне посчастливилось наблюдать различного рода политические выборы от Северной Америки до Южной Африки, и практически нигде не удалось зафиксировать модель, хотя бы отдаленно напоминающую отечественную право-левую парадигму.

Такое впечатление, что наши политические технологи специально игнорируют мировой опыт, господствующую политологическую моду, убеждая своих хозяев, что успех на президентских выборах чуть ли не всецело будет определяться их политической географией – абстрактной точкой на право-левой шкале, фиксирующей их политический статус-кво и тем самым гипотетическую принадлежность к центристам, реформаторам, консерваторам или радикалам. При том цивилизованный мир уже давно пришел к выводу, что не политическая география, а личностные, интеллектуально-психологические особенности играют доминирующую роль во время выборов высшего порядка.

С точки зрения современных мировых подходов совершенным архаизмом выглядит, например, технология, отрабатывавшаяся окружением ныне действующего Президента, по которой его повторный успех на выборах должен был зависеть от того, насколько левым («розовым», «красным») будет его основной оппонент.

Последний раз подобная технология сработала в России в начале 90-х и очень быстро исчерпала себя. Даже успех Ельцина в его противостоянии Зюганову уже подчинялся, вопреки господствовавшим у нас представлениям, новейшим тенденциям столкновения характеров, личностных имиджей, психологических масок, но не целенаправленному выводу на персонифицированную «красно-коричневую» угрозу (о том, что же в действительности повлияло на результаты тех выборов, подробнее скажем ниже).


Выбирают личности, а не структуры
Перенос в современном голосующем мире акцентов с формально-политических характеристик претендентов на сущностно-личностные привел, кстати сказать, к понижению значимости партий в президентских выборах в частности и в политической жизни вообще.

Если в предыдущие избирательские эпохи личность лидера в значительной степени отождествлялась с «линией партии», то сейчас партии все больше пытаются «слиться» с той или иной сильной и яркой личностью. Если раньше претенденты заискивали перед партийными структурами, видя в них залог успеха, то сейчас партструктуры все более заискивают перед реальными претендентами, видя в них шанс своего бюрократического выживания.

Показательно, что и политически не образованные, но обладающие свирепым чутьем спонсоры все более переходят сейчас с «коврового», «кассетного» деньгометания по партийным площадям на высокоточную кэшевую обработку конкретных персональных целей.

Как это кому-то ни покажется грустным, наш век скорее всего станет последним веком существования этих – порой злокачественных, иногда доброкачественных – политических образований, становящихся и в том, и в другом случае равно ненужными. Так что же «убьет» партии в скором времени?

Первый и важнейший фактор – общемировая тенденция деколлективизации сознания. Стадный инстинкт, заставлявший отдельные части общества сбиваться в компактные единомыслящие кучки, уже иссякает. Его место занимает ситуативное стремление отдельных суверенных и разномыслящих граждан-избирателей поддержать наиболее ярких, интересных и сильных лидеров.

Во-вторых, партии все более утрачивают значение, прежде всего для президентских выборов, как механизм отбора, воспитания и предвыборной «раскрутки» наиболее перспективных и ярких лидеров.

Сегодня такую важную (а в некоторых странах типа США – важнейшую) функцию выполняют не партийные инструкторы, пропагандисты и секретари, а аполитичные руководители рекламных и консалтинговых фирм и агентств. Они в очередной раз доказали, что профессиональная работа за деньги чаще всего эффективнее дилетантской возни «за идеи».

Во всяком случае специалисты по рекламе Джимми Карвилл, занимавшийся выборами Билла Клинтона, или Жак Сегел, «избравший» Франсуа Миттерана, думается, были в одиночку полезнее своим патронам, чем стоявшие за теми громады демократической и социалистической партий.

В-третьих, партии уже почти утратили и для масс, и для элит функцию политико-образовательную и просветительскую, почти полностью перехваченную всевозможными независимыми политологическими центрами, институтами, фондами и обществами. Различного рода партшколы, курсы и т. д., существовавшие отнюдь не только в недрах компартий и окруженные ореолом приобщения к неким эзотерическим знаниям, сейчас смешны и нелепы, как курсы знахарей или подпольных повивалок.

В-четвертых, практически исчезли информационная и трансляционная функции партий. Если ранее партии аккумулировали и доносили определенную информацию от низов верхам и наоборот, то сейчас это более успешно выполняют масс-медиа и, особенно в развитых странах, Интернет (последний, кстати говоря, уже многое погубил, погубит и партии).

В-пятых, партии как часть общественного организма имели смысл лишь в условиях достаточно жесткой его дифференциации. То есть над каждой относительно обособленной частью общества, с ее специфическим укладом, уровнем жизни, общественными функциями, социокультурными параметрами и соответствующими представлениями и вырастали различные политические машины. Ныне же растущая унификация социального космоса по многим его параметрам уничтожает и этот фактор.

Наконец, могучим стимулом существования различных партий многие десятилетия была их жесткая конкуренция с партиями коммунистического толка. И если за последними стояла финансово-организационная поддержка сверхдержавы, то их конкурентам приходилось совершенствоваться за счет в основном собственных ресурсов, что во многом стимулировало их развитие.

Соответственно, уход Союза с партийно-политической арены обессмыслил существование тысяч партий-антагонистов. В водоворот ушедшего на дно «Титаника» – КПСС – фактически засосало и все сновавшие вокруг партийные суда любого класса – от утлых джонок до мощных авиаматок с банкометами главного калибра.

Приближение общемирового партийного кризиса, точнее коллапса, явственно ощущается и у нас. Расколы Руха или СДПУ(о) пока, правда, воспринимаются как результат действия субъективных факторов – предательства, продажности, непостоянства, зависти отдельных их членов. Хотя на самом деле – это слабые отзвуки будущих трансевропейских, мировых катаклизмов. Это объективное крушение политически и морально устаревших механизмов, объективно исчерпавших свои функции и держащихся на плаву за счет традиций, ностальгии, партийных касс, юридических подпорок типа пропорциональных выборов, функционеров, для которых роль партийных вождей понятнее, чем роль общегражданских лидеров. Двадцать первый век будет уже наверняка беспартийным столетием.

Исходя из сказанного можно с известной долей уверенности утверждать, что преимущество на будущих президентских выборах будет иметь претендент, жестко не связанный с партийными структурами. Или по крайней мере не тратящий сил и ресурсов на их создание, поддержание и «раскрутку». Конечно, если для этого претендента политическая реклама будет уже органичнее партийной пропаганды, Интернет – партийных листовок, а политическое имиджмейкерство – партхозактивов.


Выбирают довольных, а не обиженных
Если переходить к конкретным интеллектуально-психологическим характеристикам, определяющим механизм поддерживающего голосования у основной части электората, то главной из них можно назвать позитивность облика претендента. То есть принцип работы механизма голосования сегодня очень прост: позитивно голосуют за позитивное.

В каждой стране на каждых президентских выборах возникают свои требования к позитивности облика претендентов. Но все же есть некие главные составные черты этой позитивности, которые могут лишь меняться по степени их приоритетности в зависимости от специфики социального времени. К ним прежде всего относятся оптимизм, решительность, простота. Рассмотрим эти качества.

В украинских условиях оптимизм лидеров как способ трансляции избирателям веры в то, что «все у нас получится», как механизм перманентной «подкачки» этих надежд до хотя бы минимально необходимого уровня сегодня крайне важен. Приоритетность его определяется, в первую очередь длительностью отложенных ожиданий нормальной жизни основной части населения, мрачностью общей социальной атмосферы, угрюмостью повседневного бытия.

При таких обстоятельствах политический лидер, как бы излучающий уверенность в свои силы и силы общества к добрым переменам, демонстрирующий благожелательность и добродушие к партнерам и союзникам, веселую иронию и толерантность по отношению к оппонентам, душевное здоровье и самоиронию, сразу получает исключительную фору.

Анализ политических характеров всех американских президентов показывает, что они старались выглядеть именно такими. И сегодня мы видим, как Буш-младший «откусил» у более маститого Гора громадные куски электората уже только потому, что выглядел менее скучным.

Выше уже говорилось о неверном восприятии нашими политическими технологами механизма победы Ельцина над Зюгановым. Почему-то считается, что ельцинские технологии стремились столкнуть «правого» хозяина с «левым» оппонентом. На самом же деле они строились на сшибке яркой, красочной, сочной, в меру скабрезно-разнузданной, но оптимистической маски – с серой, угрюмой, нудно-рассудительной, тоскливо-правильной, как антиалкогольный закон, маской оппонента. Именно для столкновения с такой маской команда Ельцина «помогала» Зюганову, выводя его на прямое столкновение со своим патроном. Эта команда также сделала все, чтобы нейтрализовать Лебедя, ибо попади этот потомок ефрейтора Теркина во второй тур, он бы просто смел своей психоэнергетикой, как городошной битой, российского «папу» с политического поля.

Эту, казалось бы, уже тривиальную во всем политическом мире технологию почему-то в упор не хотят замечать, а тем более применять наши политтехнологи.

На выборах 1999 года все более или менее громко заявлявшие о себе претенденты имели и отрабатывали противоположные данному принципу имиджи: сердито-недовольный Кучма; скорбно-пуританский Мороз; сурово-осуждающий Марчук; гневно-обличительная Витренко и т. д.

Тем самым, по крайней мере по данному качеству, шансы названных претендентов были сопоставимы. Но стоило кому-то их них лишь слегка откорректировать имидж, сделать лишь относительно нетрудную переакцентировку с пессимизма на оптимизм, как его шансы по отношению к другим резко бы возросли.

Другая составляющая позитивного облика лидера – решительность. Вообще решительность, смелость, отчаянность – это базовые качества любой элиты (политической, интеллектуальной, экономической и пр.). Те один—два процента населения любой страны, которые составляют элиту и которым отчаянно завидуют все остальные, считая незаслуженными высокие стандарты их жизни, – отнюдь не баловни судьбы и случая. Как правило, в основе их жизненного успеха лежит тот самый уровень риска, на который не способно большинство.

Лидер – это всегда социальный каскадер, общественный сорвиголова, гусар, игрок, авантюрист. Советская система погибла в значительной степени потому, что попыталась нарушить естественные правила формирования элит, заменив стихийность планово-номенклатурным принципом пестования послушных чиновников. Тем самым была почти выбита из общества когорта отчаянных, способных поставить на кон свою жизнь и чужую судьбу. Та когорта, которая одна и способна вести общество на прорыв в неизвестное будущее, которая готова гибнуть, как штрафные батальоны, на редутах экономических и политических реформ.

Из названных украинских претендентов только Кучма в свое время проявил решительность, уйдя, хлопнув дверью, с поста премьера. Что бы там ни говорили его оппоненты, в середине 90-х лишь он один из всего нашего истеблишмента мог «рвануть тельняшку до пояса». И это стало в то время тем базовым качеством, которое и привело его к власти.

Ну нельзя, просто нельзя в нашем геоизбирательном пространстве стать лидером, не превосходя всех других решительностью! Скромных, робких, корректных электорат «просит не беспокоиться».

В этом плане опять-таки удивляет поведение наших претендентов и их команд. Такое впечатление, что ими сознательно ставится задача формирования таких имиджей, которые менее всего отвечают обозначенному качеству. Показательные результаты дали опросы фокус-групп, участников которых просили отождествить некоторых претендентов с созвучными их облику профессиями и социальными ролями. Вот общий ассоциативный ряд по всем претендентам: «чиновник в паспортном столе», «участковый», «главбух», «сельский учитель», «бригадир», «завуч», «парикмахер», «директор», «механизатор», «начальник жэка», «сосед по огороду», «теща», «собутыльник», «дядя из США» и т. д. Как видим, не было зафиксировано ни одной профессии или социальной роли, требующих решительных черт.

Возникает вопрос: «А возможно ли претендентам менять свой имидж в обозримые сроки избирательной кампании?» Практика показывает, что поменять ассоциативную связь политика с отрицательной, но сильной социальной функцией на стойкую связь с сильной положительной функцией намного проще, чем то же самое сделать с функцией заурядной, рутинной, аморфной. Проще говоря, избирателям легче представить, что бывший вояка или гуляка становится президентом, чем бывший парикмахер или примерный бухгалтер.

Наконец, несколько слов о такой немаловажной составляющей позитивности, как простота. Как ни странно, простота в политике всегда лучше воровства. Многие политики расходуют массу энергии (своей и чужой), времени и средств (чаще чужих) на раскрытие сложности своей души, безмерности эрудиции, многомерности и богатства своих планов. И все это они пытаются реализовать через объемность и фундаментальность своих избирательных программ (эти программы можно назвать еще одним жутким мифом нашей политологии).

На самом деле программы практически уже давно не влияют на результаты выборов. Подробные и пространные избирательные платформы играют значительную роль лишь в короткие периоды принципиального слома сложившихся экономических укладов, политических систем, социокультурных параметров и целей общества.

В такие редкие моменты программы ведущих политиков – это, как правило, инновационные рецепты спасения, технологические карты выживания и развития в новых условиях. Если взять несколько программ политически значимых фигур в Украине начала ХХ века (Грушевский, Винниченко, Скоропадский, Туган-Барановский), то все они отличались высокой концентрацией принципиально новых идей, подходов, механизмов в области экономики, политического устройства, культуры и пр. Причем в ряде случаев авторские разработки, включавшиеся в эти программы, имели характер открытий мирового класса (в частности экономические модели министра финансов Центральной Рады Михаила Туган-Барановского).

Сегодня, во-первых, в мире в целом, не говоря уже о нашей стране, нет ни одного политика, способного инициировать в своих программах и предложениях идеи на уровне открытий.

Во-вторых, нынешний мир и не ждет открытий. Устоявшиеся в цивилизованном сообществе либеральные экономические и политические модели пока не желают лучшего. Единственно важна степень их адаптации к национальным особенностям.

Поэтому что бы ни предлагали даже наиболее способные наши политики в виде своих экономических платформ, это будет либо парафраз раннего Дж. Сакса или позднего Г. Явлинского, либо просто программа Кабмина «Украина—2010».

В-третьих же, избиратели не ждут от политиков никаких программ и платформ. Они ждут два—три четких, ясных, ярких и простых тезиса, которые можно воспроизвести жене и соседу, выкрикнуть в толпе или написать на транспаранте. Можно сказать, что эти тезисы должны быть отчетливы, как «пять «Д» Леонида Кравчука на первых президентских выборах или президентская речь Леонида Кучмы на выборах вторых.

Поэтому несколько странно наблюдать тот пыл, который тратится претендентами на составление безмерных текстов. Другое дело, если б они это делали сами, это имело бы какой-то смысл – хотя бы с точки зрения тренировки памяти и логического мышления.

Тут уместно вспомнить известного персонажа, мечтавшего «покрасить бороду в синий цвет и спрятать ее веером, чтобы никто не увидел». Можно в принципе составлять программы, намекать всем, что они существуют, но прятать их подальше и никому не показывать. Не более того.

Все три вышеназванных принципа формирования имиджа пока не задействованы в полном объеме никем из украинских претендентов. Правда, уже заметны некоторые персонажи Большой игры, которые, пока в ней не участвуя, интуитивно к этим принципам тяготеют, правда. при этом чрезмерно утрируя, «пережимая». таким политикам хотелось бы предложить инструкцию к бритве «Жиллетт», где сказано: «Сначала завинтите до упора, а потом отпустите на два оборота».


Выбирают мечту, а не реальность
Еще об одной интимной особенности современного голосования. Делая это раз в четыре—пять лет, народ на краткий миг волшебно преображается, превращается в электорат, имеющий некоторые черты, противоположные собственно народным. Раз в четыре—пять лет приземленный прагматик и скептик Санчо Панса становится наивно-мечтательным Дон Кихотом.

Иначе говоря, политологи, утверждающие, что для ментальности украинского народа характерно желание иметь синицу в руке, а не журавля в небе, правы лишь в той степени, в какой они рассуждают о народной, но не электоральной, ментальности. Электорат-то как раз голосует за мечту, за миф, за красивую сказку (естественно, при определенном их правдоподобии).

Этот принцип особенно сильно срабатывает в тех странах, где накапливается, как уже отмечалось, своего рода «отложенный спрос» населения на нормальную, комфортную и безопасную жизнь. Где подспудно тлеют желания увидеть во главе общества лидера, способного сразу и обильно компенсировать годы материальных ограничений, минимизации потребностей, профессиональной невостребованности, тусклой жизни и нереализованных надежд.

В этих условиях претендент, который скажет, что через год—два после его избрания люди получат в среднем на 10—20 гривен больше, чем сейчас, имеет весьма сомнительные шансы. Эти гривни уже не способны покрыть для большинства недополученное, недоеденное, недоувиденное, недопрочувствованное за целые годы. Именно поэтому повышается спрос на «чудотворцев», предвыборные обещания которых базируются на компенсации всего массива отложенных желаний.

Ну очень хочется верить, что все у нас впереди! А в целом… в целом пока грустновато. Складывается ощущение, что победит не тот, у кого лучше стратегия, а тот, кто меньше сделает ошибок. Но зато избиратели помечтают! Это, собственно, их главная привилегия.


МЕРТВЫЕ ДУШИ

Какие-то девяносто процентов нечестных политиков портят репутацию всем остальным.
Генри Киссинджер



Однажды, бродя по ночным римским улочкам, я наткнулся на небольшое кафе. На его фасаде была надпись о том, что именно здесь Гоголь создал свою знаменитую книгу. При этом не было сказано, какую именно. Я зашел в кафе, заказал пиво и спросил у бармена, не о «Мертвых душах» ли речь. Бросив на меня цепкий взгляд, тот невозмутимо ответил: «Мертвых душ, синьор, не бывает».

Я не стал спорить. Откуда знать благочестивым католикам из благополучной Европы, какими убийственно мертвыми, необратимо тленными бывают якобы бессмертные души в нашей стороне. Но об этом знал Гоголь, и, может быть, знание этого кощунственного парадокса и свело его с ума.

Впрочем, в нашем обществе, надолго застрявшем между скрытым атеизмом и показной набожностью, наверное, мало кого интересуют такие запредельные материи. Поэтому оставим на время «душевную» тему и поговорим о бренном: о власти и безвластии, о расчетах и просчетах, о политических торгах… В общем о том, чем живет если не страна, то её политическая верхушка. Поговорим в конце концов о том, какой сегодня существует выход из сложившейся почти тупиковой ситуации.

Итак, главные действующие лица.


Президент
Неблагодарное и рискованное дело – давать советы Президенту, но все же попробую. Главным просчетом, может, и не Президента, но его ближайшего окружения, в ситуации, которая началась с исчезновением Гонгадзе, а завершилась появлением неких пленок, стало, очевидно, то, что возникший конфликт сразу же стали персонифицировать. Соответственно основной выброс энергии из администрации был направлен на противодействие именно персонам. Примерами такой логики были судебный иск против Мороза, определенная ориентация подконтрольных масс-медиа и т. п.

Совсем иначе виделась бы из президентских апартаментов ситуация, если бы она с самого начала рассматривалась не как кульминация личностного конфликта Президента и его окружения, с одной стороны, и части парламентариев – с другой, а как проявление давно зреющего системного и структурного кризиса всей высшей власти страны. Совсем по-другому вело бы себя президентское окружение, если бы понимало, что накопившиеся внутри власти противоречия рано или поздно дадут о себе знать – если не в виде «морозовских пленок», то в любом другом, сейчас даже не прогнозируемом виде.

Какие же это противоречия? Первое из них – неопределенность полномочий в треугольнике «Президент – правительство – парламент». И это противоречие давно можно было снять с помощью внятного закона о Кабмине – путем либо жесткой привязки Кабмина к Президенту с консолидированной ответственностью, либо формирования Кабмина парламентским большинством.

Вторым противоречием явился застарелый конфликт между бюрократической и экономической элитами, где первую представляли в основном так называемые силовики, а вторую – так называемые олигархи.

Это противоречие также в принципе давно можно было бы снять. Ни для кого не новость, что, скажем, часть наших олигархов ненавидит часть наших силовиков, и наоборот. Похожее, кстати, наблюдается во многих странах. Но там этот конфликт разрешается тем, что арбитром этой взаимной ненависти является не сила или деньги, как у нас, а закон и гражданский контроль. Существуют десятки апробированных способов, как сделать прозрачными и подконтрольными обществу все силовые ведомства, и существуют сотни апробированных способов, как поставить на службу обществу любые «денежные мешки».

Однако ни в первом, ни во втором случае практически ничего не делалось ни для разрешения системного противоречия власти, ни для разрешения структурного конфликта. И появились пленки. И исчез Гонгадзе.

В этой кризисной ситуации для Президента, на мой взгляд, остается один выход – оставаться Президентом, а не почувствовать себя работником президентской администрации.

Остаться Президентом (опять-таки, на мой сугубо личный взгляд) – это значит принципиально не участвовать ни в самооправдании, ни в обвинении других.

Почему-то забывается, что в нашей не шибко верующей стране Президент по определению должен являться не только политическим гарантом, но и духовным, нравственным примером. Соответственно, он не может поступать так, как поступают его чиновники. Это они, наверное, должны в подобной ситуации интриговать, торговаться, лезть из кожи, чтобы сохранить себя и своего патрона. На них не лежит та моральная ответственность, которая лежит на Президенте.

Когда-то Кант говорил: «Я могу представить политика, который руководствуется только моральными принципами. Но не могу представить морального человека, который руководствуется только политическими соображениями».

Чтобы сохранить за собой право на какой-либо моральный авторитет, без чего невозможно вполне легитимное владение высшей властью, Президент сегодня может делать только одно – всемерно способствовать получению обществом максимально объективной картины обо всем, что связано с делом Гонгадзе.

Уже очевидно, что без больших политических потерь ему в любом случае не выйти из сложившейся ситуации. Но он может постараться свести до минимума потери моральные. Любая правда, даже если она не выгодна лично Президенту в политическом плане, крайне необходима ему в плане моральном. Опытные взрывники говорят, что бывают случаи, когда надо бежать не от эпицентра взрыва, а наоборот – на сам взрыв. Сегодня как раз тот случай, когда нужно бежать не от правды, а в сторону правды, какой бы страшной, нелепой или абсурдной она ни была.

Не так давно возникла характерная для наших времен поговорка: «У каждого президента есть своя Моника». Да, каждому представителю высшей власти судьба посылает испытания – то ли за излишние амбиции, то ли за излишнюю легкомысленность, то ли просто за грубость или недалекость. И в нашем постсоветском пространстве рок в качестве такого испытания посылает обезглавленное тело.

Я не знаю, чем лично для Президента и чем лично для нас, граждан Украины, закончится это испытание. Знаю только, что чем меньше мы все вытребуем правды, тем мертвее станут наши души.


Парламент
Дело Гонгадзе оказалось ощутимым возбуждающим фактором: оно проявило не только явные, но и достаточно скрытые противоречия внутри Верховной Рады. Ранее депутаты думали, что их разделяют в основном политические взгляды и пристрастия. Разразившийся кризис показал, что существуют еще как минимум два водораздела, которые в определенной ситуации оказываются сильнее политической центрифуги.

Парламент раскололся по интеллектуальному признаку. Мгновенно образовались, а точнее – мгновенно проявились две группы депутатов.

Первая группа, очевидно, понимает политику как возможность беспредельного. Размахивая, как флагом, пресловутыми пленками, она надеется получить всё и сразу: убрать разом всех силовиков, мимоходом сместить спикера, тут же освободить Президента от главы его администрации, а страну – от самого Президента. Эта группа мало считается с политической реальностью, считая последнюю лишь досадной помехой своим планам. Подобных людей в политике всегда было немало, иногда они даже добивались каких-то успехов, не понимая при этом, что из случайного всегда рождается случайное.

Вторая из проявившихся групп, видимо, руководствуется известным афоризмом о том, что политика – это искусство возможного. Соответственно, одна часть этой группы, которая считает, что уже можно продемонстрировать свою силу, настаивает на снятии хотя бы тех силовиков, которые явно «подставились» в известном инциденте с бориспольской таможней. Однако другая часть этой же группы, разделяя подобное понимание политики и подобное отношение к силовикам, полагает, что никого снимать пока не надо именно потому, что это невозможно.

Между этими двумя частями по сути одной группы идет постоянная диффузия. Эта диффузия собственно и называется сегодня парламентской работой. Суть её составляют постоянные споры, ссоры и уговоры друг друга по поводу того, что сегодня уже можно. Главный пафос тут заключается в том, чтобы первым сказать то, что уже можно говорить, и чтобы первым просить у первого лица то, что уже можно в данной ситуации просить.

К достоинствам «умеренных» по сравнению с «беспредельщикам» отнесем то, что первые, несмотря на внутренний раскол, являются все же большими реалистами, чем вторые. А их недостатком можно считать то, что они являются меньшими реалистами, чем сама политическая жизнь. А жизнь эта подсказывает, что не всегда то, о чем свободно можно говорить во время кризиса, можно будет повторить после его завершения. А то, что выпрошено во время кризиса, после его завершения обычно забирается назад, да еще с процентами.

Пока не видно, формируется ли внутри парламента третья сила, которая бы понимала современную политику не так, как первая и вторая группы. Если эта третья сила уже появилась, то она рано или поздно объяснит нам, что политика – это уже давно не искусство возможного, а наука оптимального. Оптимальным же сегодня является не реализация случайных возможностей, а целенаправленное формирование возможностей принципиально новых.

Украинский парламент ценой жизни Гонгадзе получил уникальную возможность на гребне своей сегодняшней активности сформировать принципиально новые правила политической игры. Игры, в которой, конечно же, останутся и политические торги, и «подковерные интриги», и депутатский «черный кэш», но не будет такого катастрофического холуйства, атмосферы всеобщего страха, затыкания ртов... И принять-то для этого надо всего два—три закона для страны да одно внутреннее решение для себя.

Что касается нравственного разделения парламента, то оно элементарно. Парламент сегодня разделился на тех, кто еще помнит о журналисте Гонгадзе, о том, что существует так до сих пор и не опознанное тело, которое должно быть по всем Божьим законам отпето и погребено. И на тех, которые забыли, что по всем человеческим законам в присутствии покойника не торгуются, не заводят склок, не выпрашивают должности – по крайней мере пока не закончена погребальная церемония.


Журналисты
Видимо, это наш национальный парадокс, но гибель собрата не объединила, а, напротив, еще более разъединила украинский журналистский цех. Ни в одной цивилизованной стране мира журналистское сообщество во время политических землетрясений не раскалывается строго по линии раскола их финансовых и политических хозяев. Потому что существуют собственная журналистская этика, журналистская солидарность и, наконец, журналистский «основной инстинкт» – всегда докапываться до правды, даже если это невыгодно и опасно.

У нас же раскол произошел именно по этой линии. В такой ситуации хотелось бы посоветовать своим бывшим коллегам хотя бы особенно не усердствовать в отстаивании позиций своих патронов. Патроны рано или поздно помирятся, а вот кое-кому из журналистов могут потом и руки не подать.

Когда-то я поспособствовал тому, чтобы с поста редактора влиятельной киевской газеты убрали московского журналистского «гастролера» за то, что он политического оппонента своих хозяев назвал в статье «блохой» и т. д. Когда я спросил у него, зачем же так унижать оппонента, к тому же известного политика, женщину, он ответил мне: «Да вы все тут, блин, лохи и провинциалы». Наверное, он в чем-то прав: все мы – читатели, издатели, журналисты – «лохи», раз спокойно пишем, читаем, издаем газеты, где слово «дерьмо» красуется уже в самом названии статьи о политическом оппоненте. Многие журналисты все больше превращаются не в профессиональных торговцев правдой, а в профессиональных торговцев означенной субстанцией.

Но вернемся к тому, с чего я начал, – к проблеме души. Так получилось, что на поминках Александра Разумкова я сидел рядом с Георгием Гонгадзе. Он произносил один из последних поминальных тостов. Вопреки традиции тост был за сыновей Александра. Произнося его, он смотрел на портрет Саши, который стоял на столике. И вдруг Георгий закричал: «Смотрите, смотрите!» Мы все повернулись к портрету и увидели, что бокал, который стоял под ним, опрокинулся и коньяк разлился. Даже у одного из высокопоставленных чиновников, который сидел напротив меня и в это время отдавал по мобильному телефону какие-то распоряжения, отвисла челюсть. Может быть, он впервые в своей жизни понял, что есть сферы, куда не дозвонишься даже по правительственной связи. А Георгий сказал: «Вы все видели – душа Саши здесь, и он выпил с нами».

Я уверен: если Георгий погиб, то душа его все равно с нами. Она видит и тех, кто заново, как после долгой болезни, начинает с натугой, по слогам говорить правду, и тех, кто по-прежнему трусливо лжет. Впрочем, хотелось бы вести речь о вечно живых душах, а не о вечно мертвых.

 


ПРИЛОЖЕНИЕ


 

· Кое-что об украинских парламентских боях, или Откровения капитана Дымова

 

 

Кое-что об украинских парламентских боях, или Откровения капитана Дымова
Дабы читатель не думал, что политика – чрезвычайно унылое дело, предлагаю его вниманию небольшое приложение, где пытаюсь представить политику в несколько ином – фарсовом, гротескном – ракурсе. Конечно, это чистой воды литературная мистификация (тоже, кстати, незаслуженно забытый жанр), а именно – воображаемое интервью, взятое у воображаемого персонажа. Назовем его капитаном Дымовым.

* * *

Когда публика утомилась наблюдать вялую сутолоку противоборствующих команд, и воинственные крики с обеих сторон уже звучали крайне неубедительно, когда даже сами борющиеся ощутили некоторую неловкость от явно затянувшейся паузы в сражении, а мероприятие оказалось под угрозой срыва, тогда-то и стало ясно: кто-нибудь наконец должен твердой рукой установить контроль над сессионным залом и прилегающими к нему кулуарами, дабы сберечь украинский парламентаризм и упредить роспуск Верховной Рады.

В такой или приблизительно такой атмосфере группа депутатов «большинства» ранним утром n-го числа в ходе решительного штурма овладела парламентской трибуной, невзирая на ожесточенное сопротивление равного по численности заградительного отряда «меньшинства». Жаль, что широкие массы избирателей были лишены удовольствия узреть сие эпическое полотно! Результатом этого показательного боя стали многочисленные ушибы с обеих сторон и разорванный пиджак от Труссарди владельца одного известного киевского футбольного клуба.

В общем украинский парламентаризм был спасен, «левые» повергнуты. Но с нашей точки зрения все это лишь детали. Более важным есть тот факт, что таким образом в нашей стране наконец-то был легализован важный вид политической деятельности – парламентские бои.

Наиболее «продвинутые» украинские парламентарии, конечно, и раньше пытались использовать силовые приемы в политических дискуссиях (вспомните регулярные потасовки перед трибуной между коммунистами и рухом). Но только сейчас можно твердо сказать: парламентские бои обещают стать реальной альтернативой демагогии и словоблудию в стенах Верховной Рады.

А между тем парламентские бои широко распространены в мире. Они ведут свою легальную историю с 1966 года, когда на Всемирной выставке «Интерфото» первое место завоевал снимок дискуссии в чилийском парламенте. Там впервые был зафиксирован нокаут в парламентских стенах. Крепкие традиции парламентского боя существуют, например, в японском и итальянском парламентах. А в британском парламенте даже есть специальный человек, который регулирует корректность джентльменского боя.

Поэтому «Волонтер» намерен способствовать тому, чтобы украинские парламентские бои уже с первых шагов обрели надежную теоретическую базу и широкое профессиональное освещение в СМИ.

Открыть тему мы предложили известному специалисту в силовых видах политических единоборств и ведущему эксперту по парламентским боям капитану Дымову. Интервью с ним мы предлагаем вниманию читателей.

– Господин Дымов, как Вы оцениваете современный этап развития парламентских боев в Украине?

Капитан Дымов: Есть большая сфера парламентоборства, которая включает в себя сплетни, интриги, дрязги, но вершиной парламентской деятельности я считаю бои, которые заканчиваются нокаутом.

В этом смысле украинский парламент – один из самых передовых парламентов мира. В двух последних бойцовских сезонах больше всего было зафиксировано нокаутов именно в украинском парламенте. Был нокаут П. Мовчана от В. Марченко, Г. Суркисом нокаутирован Чобит, и был моральный нокаут Я.Кендзёра от М.Бродского. В целом сезоны прошли очень успешно.

– Как я понимаю, нокаут в парламентском бое несколько отличается от того, что принято считать нокаутом на боксерском ринге. Никто не считает до десяти, четкой системы регламентации боя также нет. Как в таком случае избежать спекуляций в оценке результатов боев?

Капитан Дымов: Строгих правил действительно нет, но существуют обязательные положения, известные каждому профессионалу. Можно пойти в определении нокаута по разному пути. Например, трехдневный больничный – это вполне определенный показатель нокаута. Можно говорить о нокауте, если налицо отстранение депутата от участия в работе парламента на несколько заседаний. Моральный нокаут фиксируется тогда, когда противник покидает поле боя, не найдя адекватных политических аргументов.

В любом случае нокаут считается нокаутом, когда он засчитан рефери, то есть спикером. В данном случае по крайней мере четыре боя были зафиксированы председателем ВР. Было и несколько боев вне регламента, но я не отношу к чистым парламентским боям те, которые проходят до или после звонка, отмечающего сессионное время. Это скорее тренировочные бои или товарищеские встречи. В идеале парламентский бой предполагает наличие рефери-спикера, желательно присутствие СМИ и, конечно, болельщиков.

– Что ж, выходит, что знаменитый бой «большинства» против «меньшинства», который, как известно, происходил вне рамок регламента, – всего лишь товарищеская встреча?

Капитан Дымов: Не совсем. В этом случае мы увидели показательное выступление, где приоритетным был не индивидуальный нокаут, а командное чувство победы и, соответственно, политической правоты.

Что приятно, у наших вообще неплохой удар справа. Тех, кто работает правой, в нашем парламенте большинство. А удар правой и есть ударом справа. Например, Михаил Бродский, хорошо работая правой, послал в нокаут двух работающих левой коммунистов во время этого показательного выступления. Мне понравилось, что он впервые задействовал ноги – это еще недостаточно используемая техника в наших боях. То, как Бродский блестяще провел удар ниже пояса ногой, говорит о том, что парламентарии постоянно работают над техникой и расширяют диапазон взаимоотношений с партнерами. Это дает большие надежды на зрелищность данного вида спорта. По крайней мере применяемые у нас до сих пор приемы выглядели малоубедительными с точки зрения эффектности.

– У Вас есть свои любимчики среди наших парламентских бойцов?
Капитан Дымов: Я считаю, Украине повезло, что у нас есть бойцы с сильными кондициями. Например, М. Бродский: рост 1 м 83 см, вес 133 кг, может работать в абсолютной категории, объем бицепса 50 см – это больше, чем у Шварценеггера и значительно больше, чем у Сталлоне. Бродского можно было бы выставить и против представителя любого другого парламента, хотя ему еще нужно поработать над техникой.

Ярослав Кендзёр тоже неплохой боец, занимался штангой, рост 175 см, вес 80 кг, бицепс – 36 см. Неплохие рычаги и блок-техника у Владимира Марченко.

Неожиданно активно в этом сезоне проявил себя Григорий Суркис. Он мастер неожиданного удара: человек только заканчивает фразу, стоя за спиной, а уже получает в репу. Такой виртуозной работы я не видел ни в одном парламенте. И потом Суркис космополит, и ему все равно кого мочить – русского, еврея или украинца. Этот здоровый космополитизм Суркиса мне импонирует.

– Мне кажется, в парламентском бое вообще важно начинать первым, а не пассивно ждать нападения.

Капитан Дымов: Это один из принципов парламентских боев: настоящий боец сначала бьет, а потом говорит. Миша Бродский в этом плане дает слабину – позволяет втянуть себя в дискуссию. Кстати, Володя Марченко удерживается в числе лучших, по-моему, исключительно благодаря готовности нападать первым.

Отдельно замечу, что мне всегда нравятся бойцы в элегантных костюмах. Я не люблю бойцов в неопрятных рубашках, дешевых галстуках. Вообще я считаю, что парламентский боец, у которого галстук дешевле ста долларов, не имеет права на участие в рейтинговых боях. Галстук парламентария – это все равно что пояс у бойцов каратэ. Парламентские бойцы должны иметь галстук «Данхилл», «Фере» либо, в крайнем случае, «Кристиан Диор». В этом плане в целом неплохой боец В. Марченко явно «хромает»: драться в галстуке за пять долларов – это моветон.

– Господин Дымов, а готовы ли ведущие бойцы Верховной Рады создать собственные школы искусства парламентского боя?

Капитан Дымов: Они уже имеют на это моральное право. В свое время в России бойцовские школы поначалу возникали не в среде политиков, а в среде театралов. Возникла очень сильная школа Кадочникова – школа «русбоя», то есть русского боя. Это оригинальная школа с использованием предметов быта – стульев, оленьих рогов, посуды. В русбое тарелка, например, считается одним из самых опасных видов оружия. Мало кто знает, что очень опасным оружием в русбое также считается кепка. Кепка с жестким лакированным козырьком типа «жириновки» – страшное оружие в руках умелого бойца. При взмахе со скоростью больше 50 м/сек. козырьком рассекается горло чуть ли не до позвоночника.

– То есть кепка Юрия Лужкова – это на самом деле оружие?

Капитан Дымов: Кепки Лужкова – это блеф. Он не носит лакированные козырьки, поэтому его кепками можно в лучшем случае оглушить. Может быть, для дилетантов это и выглядит убедительно, но для нас, профессионалов, такие кепки просто смешны.

– Но если будут создаваться школы Бродского, Суркиса, Кендзёра, Марченко, то у них должна быть какая-то характерная основа?

Капитан Дымов: Нужно подумать, на чем они будут основываться. Например, Бродский после завоевания убедительной победы плевком, боюсь, может пойти по ложному пути, если сделает плевок своим основным оружием. Это тупиковый путь. Ведь плевок, даже у Бродского, имеет вес не более трех граммов. Подумайте, какую большую скорость нужно придать трем граммам, чтобы нанести серьезную травму сопернику: как минимум 150 м/сек. А лучше разогнать до 230 м/сек. – до скорости пули, чтобы хоть сбить противника с ног. А Бродский, даже при всем к нему уважении, никогда не разгонит плевок до такой скорости.

– То есть актуальным становится широкое введение подручных предметов в практику отечественных парламентских боев?

Капитан Дымов: Поскольку мы заговорили о джентльменских боях, то нужно отметить, что хорошую золотую запонку с бриллиантом в 18 карат можно разогнать до вполне приличной скорости, и, учитывая твердость бриллианта, не всякий бронежилет выдержит такой удар.
Когда-то меня как эксперта спрашивали, какой стиль боя лучший? Так вот, лучший тот стиль, который доведен до совершенства. Если ты работаешь с вилкой год, то вилка превращается в сокрушительной силы оружие. Поэтому не важен сам предмет, а важно, с каким умением владеют предметом. Поэтому Бродский и Суркис могли бы выбрать в качестве основы заколки, запонки, достаточно массивные, с бриллиантиком. Главное довести выбранное направление до блеска.

– Но мы видели, что Суркис явно тяготеет к чистому рукопашному бою, без подручных средств. Думаю, его стремление совершенствовать эту технику поддержат многие парламентские бойцы.

Капитан Дымов: Ну и этот ресурс далеко не исчерпан. Меня, например, удивляет слабая результативность Руха в боевых ситуациях: уже два человека из этой партии оказывались в физическом либо моральном нокауте. При том, что у Руха есть замечательная база – это боевой гопак. Уже есть пособия по этому виду единоборств и даже школа боевого гопака Е. Приступы и В. Пилата.

Наблюдая за боями, могу только удивляться, почему когда Бродский несся на Кендзёра, последний принял космополитическую английскую боксерскую стойку. Хотя логично бы было принять какую-нибудь стойку из боевого гопака, например, «жабку», «собачку» или «павука». Если бы Кендзёр принял стойку «жабка», он не получил бы моральный нокаут плевком в лицо, поскольку эта стойка позволяет уходить от удара путем перенесения центра тяжести намного ниже, чем центр тяжести нападающего противника. Потом, когда был бой Мовчана с Марченко, Мовчан просто обязан был отстоять честь украинских национальных традиций, и то, что он не владеет основами боевого гопака, собственно, и привело к его поражению.

– Марченко в этом бое применил некорректный прием: использовал штатив от телекамеры.

Капитан Дымов: Это предубеждение думать так – в парламентских боях нет ничего запрещенного. Парламентские бои – это единственный вид боев, где нет ограничений, даже в сравнении с «боями без правил». Нас постоянно вводят в заблуждение рекламой «боев без правил». В результате наши бойцы, если помните, уконтрапупили в Киеве одного американского боксера, всерьез решив, что раз без правил – так без правил. На самом деле в этих боях существуют ограничения.

А вот парламентские бои – это действительно бои без правил и ограничений. Здесь можно и даже необходимо использовать всякие предметы обихода начиная с бутылок с водой, которые блестяще использует в российском парламенте Жириновский. Вообще-то в боевых искусствах есть целый раздел по использованию предметов. Допустим, в восточных единоборствах есть целый блок приемов с использованием посуды. Мне, к сожалению, пока не удается подвигнуть парламентариев перенести бои в парламентский буфет.

– Возможно, для парламентариев буфет – это некая святая земля, драться на которой считается чем-то кощунственным?

Капитан Дымов: Давно пора объявить борьбу с суевериями в парламенте. Нужно выжигать каленым железом все эти разговоры о том, что есть какие-то священные места, ничейные территории! Подумайте, какие бы могли быть роскошные бои в парламентском буфете, где есть большое количество посуды, под рукой всегда вилки, ножи...

Как человек не безразличный к репутации нашего парламента, я намерен инициировать создание украинской секции движения «Пекари без границ». Я считаю преступным, что еще ни одному украинскому парламентарию или министру не надели торт на голову. Учитывая богатые украинские традиции хлебопечения и кулинарии, зрелище будет смачным и убедительным.

– Вы считаете, главное в парламентских боях – зрелищность? Как, по-Вашему, можно сделать бои в нашем парламенте более яркими?

Капитан Дымов: В Верховной Раде должен быть не только комитет по депутатской этике, но и комитет по парламентским боям, а также норма в регламенте, указывающая как присуждать чистые победы. Ну и потом до сих пор нет призов победителям. Почему-то нет ни поощрительного приза от журналистов (допустим, «Золотой кулак»), ни вообще активного участия представителей СМИ в боях.

Журналисты очень виноваты. Они всегда имеют возможность усилить экспрессию боя, но я ни разу не видел, чтобы хорошему парламентскому бойцу журналист вовремя подал штатив от телекамеры. Все происходит как-то спонтанно. А ведь и хороший профессиональный фотоаппарат весит достаточно прилично, и на добротном кожаном ремне это замечательный аналог кистеня.

Женщины в парламенте тоже могли бы быть катализатором турниров. Я бы выделил в парламенте две фигуры, которые способны сильно стимулировать развитие парламентского боя, – это Елена Мазур и Инна Богословская. Пользуясь случаем, хотел бы обратиться к ним с предложением учредить какие-то призы и поощрения бойцам. Особенно это касается Инны Богословской. Что касается Лены Мазур, то в последнее время она порадовала меня тем, что пытается быть не только вдохновительницей боев, но и сама принимать в них участие.
Честно говоря, я был приятно поражен её бойцовской техникой во время боя с фракцией костенковского Руха. Сражаясь тогда за своё знамя, Лена очень грамотно провела удар локтем в лицо. Единственный недостаток удара был только в том, что Лена, видимо, не знает, что дорогие очки сейчас делаются не из хрупкого стекла, а из небьющегося пластика. Поэтому её удар не закончился полным поражением противника, и добивать руховцев все же пришлось её помощнику.

Помощник, кстати, меня тоже порадовал грамотной бойцовской инновацией. Меня постоянно мучил вопрос, как сбить в парламенте с ног депутата, если ты сам не обладаешь парламентской неприкосновенностью. Помощник показал, что все очень просто. Когда депутат бежит на тебя, нужно просто подставить ему ногу. Все остальное он сделает сам. Он сам будет падать, сам разобьет себе голову, а в случае удачного стечения обстоятельств, то и сам лишит себя зубов. Так что я думаю, что в наш парламентский процесс необходимо включать таких способных юношей.

Ну и конечно, пора перенести бои на открытый воздух. Перед парламентом есть достаточно большая площадка, где можно проводить платные бои, и таким образом парламент вполне может перейти на самоокупаемость.

Потом у нас почему-то не принято назначать бои-реванши. Я думаю, что было бы логично, если б Кендзёр, Чобит и Мовчан объявили бои-реванши, но уже не стихийно, а с привлечением прессы, независимых экспертов, на удобной для себя территории, используя привычное оружие. Мовчану, например, в качестве подручного средства подошел бы «тризуб». Левые могли бы оперировать серпом и молотом – весьма опасное оружие в руках виртуоза. Неплохой был бы бой «тризуб и сеть против серпа и молота», по примеру гладиаторов.

Ну и, наконец, давно пора организовать тотализатор. Широкая трансляция боев, прием ставок во всех уголках страны… Тогда действительно будет понятно, кто занимается серьёзной парламентской работой, а кто случайно пролез по партийным спискам.

– Большое спасибо за интервью, господин капитан. Всяческих Вам успехов на столь перспективном п оприще.